Уехал я из Ярославля на пароходе «Кн. Андрей Боголюбский». Но по дороге, а именно в Симбирске[130], я сошел с парохода на берег, а капитан, боясь, чтобы чехи не перерезали путь, уехал. Я же остался в Симбирске. Положение мое было неважно, хотя я и имел с собой деньги. Через два дня чехословаки заняли город и посадили меня в каталажку, там я познакомился с несколькими офицерами, к сожалению, я не могу назвать их фамилий. Просидев там с неделю, нам надоело, и мы вечером сдрапали из каталажки на берег Волги, взяли шлюпку, сели и поехали вниз по Волге, на следующий день мы благополучно, хотя и с пробоинами от пуль, прибыли в <Сангелей>, где находились красные, а оттуда я благополучно прибыл в Царицын, где находились уже мои родные. Там я еще как-то раз попал в плен, но уже к анархистам – Маньке и Маруське – это были их начальники, но скоро красные выбили их, и я снова получил свободу.
В октябре 1918 г. нас всех выгнали из гимназий и сделали народные школы, в одну из таких попал и я (Третье начальное женское училище). Там я обучался в 5 классе, но науки никакой, кроме как надо вести себя на собраниях и что значат всякие социалистические вопросы, не видел. Там же я был выбран представителем в школьный совет (педагогический совет), где и благополучно заседал почти целый год, пока меня за мое слишком коммунистическое настроение не выкинули. Например, при выборах директора голосовал за дворника, а при выборах в секретари – за неграмотную жинку его, Акулину. Тогда же в канун октября был набран 2-й клуб юн<ых> коммунаров, куда я и попал казначеем.
Моя работа в клубе шла тихо, мирно и спокойно. Я получал деньги и выдавал их на устройство митингов, вечеров и даже как-то раз Дня любви. Однажды во время большого пожара на Голубинке я был представлен за работу на пожаре товарищу Минину и коменданту города Федотову, от которого и получил орден III Интернационала.
К тому самому времени один из офицеров, с которым я бежал от чехов, заделался начальник<ом> пехоты 10-й Красной армии, а другой офицер – пом<ощником> нач<альника> политком<а> 10-й армии. И вот эти два лица меня, еще тогда 14-летнего мальчика, ввели в штаб 10-й армии, в котором и был составлен заговор против большевиков. Между прочим, это единственный не открытый большевиками заговор. Там мне, еще ребенку, пришлось встретиться со всеми прелестями революции, которую наши передовые люди, а по-моему, просто мерзавцы, сделали на благо русскому народу, и теперь, даже за границей, не имея Родины, эта сволочь все еще продолжает ругаться и с восхищением говорить о том великом злодеянии, которое они сделали для Родины.
За это время, до прихода Добрармии, надо мной все время висела опасность быть открытым и замученным, не легче было жить, когда, бывая в ЧК и т. д., видеть, как мучаются и умирают все близкие и знакомые тебе люди. Описывать я не берусь это подробно, так как некоторые из заговора еще живы. Да и противно, и больно вспоминать, например, сутки любви и разные другие красные развлечения.
Кажется, вечером 5 июня город был взят, и я ровно три дня не слезал с лошади, все время работая, проводя белые патрули, ловя жидов, китайцев и т. д. На четвертый день я свалился от возвратного тифа, и только когда поправился, то стал работать по приказанию нач<альника> Кавказской армии в особой комиссии по рассмотрению зверств большевиков при гл<авнокомандующем> воор<уженными> сил<ами> на Юге России. Затем я уехал в Екатеринодар, учился в Куб<анском> каз<ачьем> реальном училище. В декабре я уехал к себе на дачу в Геленджик. Во время первого восстания был взят в плен зелеными, но бежал и был мобилизован, и в течение двух месяцев защищал Геленджик – Сочи от набегов зеленых. Затем, когда мы под обстрелом зеленых отступили в Новороссийск, – погрузились на пароход, и в ночь на 13 марта подняли якорь и прибыли в Царьград. По прибытии туда, я жил на ост<рове> Халки до тех пор, пока не поступил в гимназию. Оканчивая свои воспоминания, я совершенно упустил из виду, что начальник пехоты 10-й Красной армии был начальн<иком> контрразведки в Добрармии.
