Джонас покачал головой. Бездействие раздражало его. Он давно перестал бегать по утрам три круга вокруг Лагеря — еще и потому, что, несмотря на ранний час, случалось, что какой-нибудь ребенок как раз выползал из своей Скорлупы и таращился на бегуна широко распахнутыми глазами. Они всегда чего-то просили, эти глаза. А Джонас ничего не мог им дать и ничего не мог ответить.
— Это время, — сказал Том.
Отметки на стволе большого дерева казались царапинами от лап какого-то зверька. Их было бесчисленное множество, одна над другой, в ряд. Целая башня отметок.
— Что такое «время»? — спросил Глор.
— Ну, это — сколько дней мы провели здесь, на нашей поляне.
— Здесь, дома, — поправила его Орла.
— Здесь, дома, — с улыбкой повторил Том. — Я начал делать отметки с того дня, когда мы смастерили загон для Собака, то есть это не все дни, которые мы провели вне Лагеря. Не хватает первых — мы тогда были все время в пути. Но когда мы решили остаться здесь…
—
— Да, вы решили, — не стал спорить Том. — А я просто с вами согласился. И когда мы уже остались здесь, я понял, что нужно как-то отмечать время.
— Что это такое — время? — опять спросил Глор. — Вот ты отмечаешь дни, и что это меняет? Зачем это нужно?
— Это нужно, чтобы знать, как долго мы уже здесь находимся. И не пора ли идти дальше. Искать что-то новое.
— А зачем нам дальше? Ведь тут наш дом, — не успокаивалась Орла. Кажется, ей просто нравилось произносить это слово.
— Нет. Дом — это где мы все вместе, не важно, где именно, — попытался объяснить Том. — Дом всегда с нами.
— Мы понесем его с собой? — изумилась Орла. — Но он же тяжелый…
— Для чего нужно время? — угрюмо спросил Глор.
Том вздохнул. Все-таки сложно о таких вещах говорить; а может, просто рано или, наоборот, поздно. Может, они останутся здесь навсегда, пленники своих четырех стен и своего загона, потому что привыкли и не хотят разлучаться со знакомой обстановкой. Это было понятно: впервые в жизни у детей появилось что-то свое, то, что объединило их всех и спасло. Детям ведь нужны знакомые места, привычные предметы… Но Том чувствовал, что ситуация ускользает из-под его контроля, утекает, как вода между пальцами. Он и сам уже запутался: в последние вечера он пытается что-то всем доказать, говорит какие-то бессмысленные слова, которых сам не понимает, — а зачем все это, почему? Потому что хочет снова взять ситуацию в свои руки. И потому что девочки ему дерзят, Хана злится и ревнует — всего этого слишком много для Тома. Он не знает, что делать; ему кажется, что он совершает ошибку за ошибкой, но сделать так, чтобы все были довольны, все равно не получится. И, в конце концов, Лу необходимо лечение — вот это чистая правда, и можно и нужно за эту правду ухватиться, чтобы остальные его услышали… Нельзя, чтобы Лу оставалась такой навсегда, чтобы она смотрела и смотрела свои страшные сны распахнутыми от ужаса глазами. Ее нужно пробудить, вылечить. Да, вот о чем он должен говорить.
— Нам надо найти кого-то, кто позаботится о Лу.
— Но мы прекрасно о ней заботимся, — возразила Орла. — Мы ее моем, приносим ей шарики из еды и все такое. Мы моем ее, даже когда она делает под себя, — малышка сморщила нос, — когда у нее не хватает сил встать и отойти за кусты. И потом перекладываем ее на другое место… И мы любим ее. Поем ей песенки, рассказываем сказки из книги, даже когда она их не слышит. Мы очень терпеливые…
— Этого недостаточно. — Но Том уже понял, что у него не получилось всех убедить. Во всяком случае, пока… Том догадывался, что мальчики поддержали бы любое его решение, приняли бы его сторону без колебаний и возражений. А вот девочкам обязательно надо все оспорить, поставить под сомнение. Словно они ничему не верят на слово.
«А это значит, — заключил про себя Том, — я должен заручиться поддержкой кого-то из девочек». Он бросил взгляд на Хану — та не принимала участия в разговоре, а сидела поодаль, покачивая на коленях книгу и молча читая. Да, можно начать с нее. В конце концов, она прислушивалась к нему и тогда, когда он был один. «Она слушала меня, когда я был еще никем, — подумал он. — Она была вожаком, но уступила мне свое место». Лишь сейчас Том окончательно понял: ответственность — тяжелое бремя, которое не скинешь ни на минуту. Постоянно быть со всеми и с каждым, думать за всех, принимать решения, действовать, когда остальные живут себе и в ус не дуют. «Я не могу, я не справлюсь», — обреченно повторял он сам себе.
