– Не ошибаетесь. – Как же шумел тогда в ветвях тополя поднявшийся к утру ветер, срывая листья и умирающие звёзды. Сегодня ветра нет, а звёзды всё равно падают. Что поделать, исход лета…
– Дон Диего и дон Хайме тогда уцелели, – врач говорил негромко, словно с самим собою, – рискну предположить, что годовщина гибели остальных вынудила уцелевших на какие-то действия.
– Но тогда бы они ушли вместе! – почти закричала Инес. – Сеньор Бенеро, я вспомнила! Одного из погибших звали дон Луис… дон Луис Лихана. Но не мог же он засветло прийти и увести Хайме!
– Я знаю лишь то, что ничего не знаю, – пробормотал Бенеро, – но если лошади здесь, нам остаётся одно: обыскать замок. По крайней мере, вы знаете, через какую дверь они ушли.
Карлос уверился, что жив, в то мгновенье, когда, по привычке схватившись за шпагу, обнаружил, что она отделяема, хоть и была отлита вместе с одеждой и телом. Радость смешалась с отчаянным нежеланием новой смерти, и тут же стало не до них.
Осиянная вечным светом громадина нависала чуть ли не над головой, и как же она была уверена в своём праве и в том, что кругом права. Такую подлость за один раз не убить, а убить надо… Ты за этим и пришёл, дон Карлос, так бей! Белая туша занесла сверкающий меч, Карлос шевельнул кистью, словно готовясь парировать, каменная рука пошла вниз, а дальше всё просто. Шпага скользнула по мечу, как струйка воды, и вот уже она, изукрашенная крестом и розами грудь. На доспехи плевать, это то же тело, но и тело те же доспехи. Бронзовый клинок отлетает от сияющей кирасы, огромная, с хороший ствол, мраморная рука начала подниматься для нового удара. Карлос замер, ожидая начала её падения, и слегка отклонился. Белая полоса, встретив пустоту, понеслась к земле, увлекая за собой руку и всё тело. Хенилья клюнул носом, но удержался на ногах, замерев над скальным обломком. Этого хватило, чтоб ударить в бок, но окутавшийся искрами клинок отскочил от заговорённой твари, в который раз подведя хозяина. Что толку пробиться сквозь защиту, если у тебя в руках деревяшка, сосулька, соломинка?
Карлос выставил шпагу. На сей раз клинки столкнулись и скрылись в огненной россыпи. Будь в руке Карлоса обычная сталь, сейчас он бы сжимал обломок, а белая полоса вновь рассекает воздух, половина немалого куста валится к ногам осатаневшего Хенильи. Меч столь же бесполезен, что и шпага. Бывший командор в ярости топает ногой, увязая в щебне, вырывается, осенним кабаном ломится на врага. Искажённая гневом маска, полные света глаза, меч и крест…
– Умри! Навсегда…
– С тобой вместе!
Не бьётся сердце, не стучит в висках кровь, но невозможность поразить врага тем, что для этого предназначено, приводит в бешенство. Тёмное золото и белизна вновь несутся друг к другу, яростный звон тонет в вое очнувшегося ветра, шуме деревьев, дальнем, тревожном рокоте.
– К дьяволу! – Хенилья отшвыривает ненужное оружие; не долетев до воды пары шагов, меч валится на гальку дохлой рыбиной. Теперь Гонсало наступает, широко расставив руки… Что ж, прощай, шпага. Золотой клинок с обиженным стоном падает на камни. Прости, ты своё отслужил.
Если клинки бессильны, остаётся стать оружием самому, хоть и непонятно, чем руки лучше брошенных меча и шпаги. А белая туша уже рядом. Исчезает за мраморным плечом побледневшая луна, гром в дальних горах рокочет всё навязчивей и всё сильней разгорается в душе ярость, толкая схватить, сокрушить, сломать…
– Я тебя ненавижу! – ревёт белый гигант и тянется вперёд. – Ненавижу! Будь ты проклят, счастливчик…
Нужно уклоняться, уходить и нападать самому. Нужно как-то свалить эту огромную тушу, и не важно, что будет потом. Главное, сражаться и выстоять столько, сколько нужно. Как у Сан-Марио, как у безымянного холма… Ты тогда думал, что сделал всё, что мог, и теперь свободен, но остался вот этот, белоглазый… Ты не можешь ему уступить, не можешь устать, опустить руки, сдаться, потому что за твоей спиной те, кого, кроме тебя, прикрыть некому. Потому что перед тобой то, что должно быть уничтожено. Белая тварь не должна победить, и она не победит, а дальше – не важно, дальше пойдут другие… Те, кто жив.
Теперь враги сошлись вплотную. Неуклюже и неотвратимо мраморный надвигался на бронзового, но тот раз за разом уворачивался от разведённых каменных рук. Или уже не каменных? Камень не гнётся, он трескается, но на сияющем белом теле нет ни царапины! Неуязвимый монстр в древних доспехах… Это слишком даже для импарсиала!
Слова молитвы так и рвались наружу, но Хайме сжал зубы: на груди Хенильи отчётливо проступал крест, а тело обволакивал тот самый нездешний свет, из которого вылетел Коломбо. Если небесам угодно сотворённое командором, к ним лучше не взывать…
