Холстен просто присел, закрывая голову руками, и в его поле зрения осталось только мельтешение коленей и стоп. До последнего оставаясь историком, он подумал: «Наверное, вот так было на Земле в самом конце, когда все уже было потеряно. Мы покинули Землю как раз для того, чтобы избежать этого. А оно все это время шло за нами следом». А потом кто-то пнул его в подбородок – возможно, совершенно непреднамеренно – и он рухнул ничком, а по нему начали топтаться сражающиеся. Он увидел, как у Лейн из руки выбили пистолет.
Кто-то тяжело рухнул ему на ноги, и он почувствовал, как у него выворачивается колено – неотвязная боль среди этого хаоса. Он попытался высвободиться и обнаружил, что яростно лягает умирающий груз в виде одного из безумных монахов Гюина. Его разум, на время отказавшись от иллюзии контроля, был занят мыслью о том, обещал ли капитан своим подручным какую-то посмертную награду – и может ли эта награда служить утешением при взрезанном брюхе.
Внезапно он освободился и пополз к стене, чтобы встать на ноги. Его вывернутое колено решительно не желало выдерживать вес тела, но его до макушки накрыл выброс адреналина, так что он с этим нежеланием справился. Ему удалось отойти от схватки аж на два шага, а потом его схватили. Неожиданно на него накинулись двое самых рослых громил Гюина, и в руке у одного из них блеснул нож. Холстен был уверен, что сейчас умрет: его воображение опережало события в попытке подготовить к неизбежному удару, в мучительных подробностях убеждая его в том, что лезвие уже в него вошло. Он пережил тошнотворный толчок удара, холодный визг ножа, теплую волну крови – и те части его тела, которые так долго держала в заточении кожа, наконец-то получили свободу.
Он пережил все это у себя в голове, и только потом вдруг понял, что его вовсе не ударили ножом. Вместо этого та пара поволокла его прочь от места схватки, не обращая внимания на то, как он шатается и хромает. С ужасом он понял, что это была не просто случайная схватка двух банд, Гюин против Лейн.
Верховный жрец «Гильгамеша» возвращал себе свое имущество.
Фабиана приводят к Порции после того, как его сопровождающие доставили его в дом сообщества. Ее реакция при виде него – это смесь облегчения и досады. Он пропадал почти сутки. Теперь его заводят в помещение с идущими под углом стенами, расположенное глубоко в царстве группы, где под потолком висит раздраженная Порция.
Он не в первый раз сбегает от своих охранников и где-то бродит, но на этот раз его отыскали на самых нижних уровнях Большого Гнезда, ближайших к земле – в месте пребывания голодных самок, которые либо не принадлежат ни к какой группе, либо оставили ее, в обиталище множества деловитых обслуживающих колоний, чьи насекомые очищают город от отбросов, в жилище бесчисленных, безнадежных, никому не нужных самцов.
Для подобных Фабиану поход туда – это легкая возможность погибнуть.
Порция в ярости, но в ее дерганом языке тела Фабиан ощущает и искренний страх за его благополучие. «Тебя могли убить!»
Сам Фабиан очень спокоен.
«Да, могли».
«Зачем тебе понадобилось делать такое?» – вопрошает она.
«Ты когда-нибудь там бывала?»
Он припадает к полу у входа в комнату, устремив на нее свои круглые глаза, – и когда не говорит, сохраняет каменную неподвижность. Со своего высокого положения она может моментально спрыгнуть на него и расплющить, так что между ними возникает необычная напряженность: охотница и добыча, самка и самец.
«Земля там – сплошная мешанина из обрывков шелка, – говорит он ей, – из кое-как сплетенных хижин, где каждую ночь спят десятки самцов. Они живут, словно звери, одним днем. Они охотятся на муравьев – и на них самих тоже идет охота. Земля усеяна высосанными шкурками там, где ими питались самки».
Слова Порции со стуком идут к нему через стены комнаты.
«Тем больше оснований радоваться тому, что имеешь, и не рисковать собой».
Ее педипальпы сигналят сильнейшую ярость.
«Меня могли убить, – откликается он, идеально отзеркаливая ее позу и интонации. – Я мог бы всю жизнь провести там и умереть без памяти и достижений. Что отделяет меня от них?»
«Ты ценен, – заявляет Порция. – Ты – самец с исключительными способностями и достоин восхвалений, заботы и процветания. Разве тебе когда-нибудь в чем-то отказывали?»
«Только в одном. – Он делает несколько осторожных шагов вперед, словно проверяя нити паутины, которая видна ему одному. Его педипальпы лениво шевелятся. Его движения – это почти танец, нечто вроде ухаживания, но приправленное горечью. Беззвучный язык их народа полон тонких оттенков. – Они такие же, как мы, и ты это знаешь. Ты не можешь знать, чего они способны были бы достичь, если бы им позволили жить и процветать».
Она даже не сразу понимает, что он имеет в виду, но видит, что его мысли все еще сосредоточены на тех пластах обреченных самцов, чья жизнь не даст им подняться выше корней деревьев.
«Они не имеют никакой ценности».
