В этом тесном пространстве его тревожат ее клыки. Он не знает Бьянку так, как знает Порцию: он не может с такой же точностью оценить границы ее личного пространства и ее терпение.
«Потому что Семь Деревьев восстановили самцы. Потому что там вынуждены признать ценность самцов».
Быстрые движения ее педипальп циничны.
«Семь Деревьев – нищий город. Местные самцы отдали бы все это уважительное отношение, чтобы оказаться под опекой сильного дома Большого Гнезда – такой, какая была у тебя. Жизнь там тяжелая, как я слышала».
«Да, ты слышала, – подхватывает он. – И все-таки я готов произвести обратный обмен. Я бы хотел иметь свой собственный дом, сколь угодно бедный. Я бы отдал все, чем владеет Порция, в обмен на собственную территорию».
Она машет в знак отвращения.
«Как я рада, что ты пришел, только чтобы мне об этом рассказать. Желаю тебе быстро добраться».
«Может, ты составишь мне компанию?»
«Тогда тебе придется дождаться, чтобы Порция меня изгнала, и надеяться, что наложенное на меня клеймо не вызовет у муравьев Семи Деревьев такую же враждебность, как в нашем собственном доме», – горько отстукивает Бьянка.
«Ты уже вела переговоры с Семью Деревьями».
Фабиан решил, что ему надо говорить прямо.
Секунду Бьянка не двигается, а потом коротким взмахом приглашает его продолжить.
«Я ходил в твои покои после того, как тебя обличили в ереси и посадили в тюрьму. Я прочел часть узелковых книг, в которых ты вела свои записи. Они совпадают с теми воззрениями и идеями, которые, по донесениям агентов Порции, царят в Семи Деревьях. Я видел у тебя в мастерской массу деталей и элементов. Мне показалось, что из них можно сконструировать немало полезного, а не только телескопы, которыми ты славишься. Возможно, радио?»
Бьянка устремляет на него ледяной взгляд. Ее слова формируются напряженно.
«Ты – опасное маленькое чудовище».
«Я просто самец, которому позволили использовать его мозги. Так ты пойдешь со мной?»
«Ты владеешь какими-то приемами, чтобы приходить и уходить, если ты здесь не по приказу Порции», – догадывается Бьянка.
«Да, у меня есть кое-какие приемчики. И среди моих приемчиков есть такие, которым в Семи Деревьях обрадуются… если мы туда попадем».
«Семь Деревьев, – размышляет Бьянка. – Семь Деревьев станут первым городом, который ощутит укус Большого Гнезда. Даже сидя здесь, я смогла узнать, что планирует Порция. Ты будешь радоваться своему дому очень недолго».
«Тогда я отправлюсь куда-то еще. Куда угодно, лишь бы уйти отсюда».
Фабиан коротко отплясывает свое нетерпение, чувствуя, что в конце концов кто-то придет его искать – или просто заглянет к Бьянке. Возможно даже, это окажется Порция. Что она подумает, застав здесь двух заговорщиков?
«Ну пошли, – соглашается Бьянка. – Большое Гнездо потеряло для меня всю привлекательность, когда сократилось до размеров этой камеры. Покажи мне свой приемчик».
Он показывает ей нечто большее: вместо того чтобы выходить наверх, в Большое Гнездо, он перепрограммирует двадцать охранников в шахтеров. Личные тюремщики Бьянки выкапывают ей туннель для побега, и к утру они вдвоем уже проходят немалую часть пути до Семи Деревьев.
Холстен думал, что снова попадет в клетку, но, похоже, в Психограде что-то изменилось. Странный город из самодельных загородок и шатров, который он прежде видел мельком, теперь окружал его со всех сторон. Это его озадачивало. На «Гильгамеше» погоды не существовало, а любые крайние показатели температуры, скорее всего, были бы фатальными. И тем не менее здесь люди повсюду ставили укрытия от несуществующих стихий – перекидывали веревки и вешали занавески и срывали стенные панели, чтобы отгородить личную территорию, которой едва хватало, чтобы улечься. Казалось, будто, проведя так много столетий в холодных гробах, человечество не желало освобождаться из своего заточения.
Раньше он хорошо разглядел только тех фанатиков, которые отвечали за его тюремное заключение. Теперь его поместили под охраной в помещении, которое он распознал как комплекс связи. Как давно – и на его памяти как недавно… – он сидел там, пытаясь установить контакт со Сторожевым обиталищем Брин! Сейчас пульты были убраны (или вырваны с корнем), а сами стены скрылись под слоями человеческого налета. Они таращились на него, эти длинноволосые грязные наследники ковчега. Они говорили друг с другом. Они воняли. Он готов был их презирать и ненавидеть, получая в ответ то же презрение, видя этих вырождающихся дикарей, запертых в недрах корабля, который они медленно разрушают. Вот только у него не получилось. Он поменял свое отношение из-за детей. Он почти забыл про детей.
