— Вы что, спятили?… — начал было Льюис, но на его отчаянную реплику никто не обратил внимания. Задние дверцы почти одновременно распахнулись, и из машины вышли две молоденькие, не старше двадцати лет женщины. Роскошные распущенные волосы обеих перехватывались расшитыми бисером повязками. На одной были кожаная, так же расшитая бисером свободно ниспадающая светлая блузка без рукавов и джинсы, на другой — оригинальный наряд в виде полотнища из двух сшитых по углам объёмных пёстрых шалей. На запястьях можно было заметить чёрные широкие резинки. Наряды каждой завершали мягкие кожаные мокасины. Любому случайному свидетелю перепалки сразу бы стало ясно, о каком состоянии и возможной помощи шла речь: обе женщины были беременны и находились на последних сроках.
Льюис с досадой хлопнул по рулю и также вылез из машины. Втроём они обступили Стюарта, что-то писавшего крупными буквами на мятой половинке грязной бумаги. Закончив, парень пристроил записку с внутренней стороны стекла, чем-то её прижал, затем повернулся к наблюдавшим и весело спросил:
— Ну и чего вы такие напряжённые? Всё о’кей будет, расслабьтесь. Возьмём воду, пыхнем на дорогу— и пойдём. Кстати, хорошая мысль… — Стюарт полез в карман потёртых джинсов, достал оттуда пакетик с мелко нарезанной марихуаной и полоску бумаги, ловко свернул на крыше папиросу, поджёг её и, сделав первую затяжку, передал Молли. Та втянула в грудь воздух, стараясь не дышать носом, затем, задержав дыхание, секунд через десять выпустила дым из ноздрей. Лицо расплылось в мечтательной улыбке. Молли закрыла глаза и передала «косяк» Флоренс — девушке, одетой в шали.
Льюису достался уже окурок, но он, ничуть не смутившись, вытащил из кармана джинсов чуть обгоревшую спичку, ловко согнул её пополам, чуть надломив при этом, вставил в окурок и, хитро подмигнув остальным, со словами «Аэроплан Джефферсона!» докурил оставшееся, затем, также хитро-блаженно улыбаясь, пропел:
— «Ко-ся-чок, ви-но…»
— «…у-гас день за ок-ном…», — оживлённо подхватила Флоренс.
— «…дож-дёмся рас-света…», — вступила в слаженный хор Молли.
— «Трасса, птицы, машины, листья — что ж, подождём…» — Последнюю строку припева бессмертной «Sweet wine» уже не существовавшей к тому времени группы «Крим» они пропели уже хором, затем, засмеявшись, взяли свои немногочисленные вещи и незаметно растворились в общем галдящем человеческом потоке, который, не замечая никаких препятствий, тёк и тёк на ферму Макса Ясгура.
Молва почти не обманула. До того места, где должен был состояться трёхдневный рок-фестиваль (или, как было объявлено в газетах, «ярмарка музыки и искусств»), действительно оставалось немногим более трёх миль. Мало кто из имевших отношение к взбалмошному, непредсказуемому, но такому притягательному музыкальному миру мог представить, чем в конце концов станет этот фестиваль для контркультуры и для тех, кто были его непосредственными творцами, участниками и зрителями. Многие музыканты думали о нём как о незначительном, очередном, не стоящим внимания, как о слабой копии Монтерейского двухлетней давности или Техасского, отгремевшего буквально месяц назад, и поэтому отказывались от участия — и сколько потом было высказано сожалений в воспоминаниях и запоздалых интервью! Кто-то же, напротив, стремился попасть на эту сцену, но жизненные обстоятельства (или расчётливые планы промоутеров и менеджеров) всячески им препятствовали…
Но это было потом. А пока же четвёрка беззаботных хиппи в общей массе с такими же беспечными бродягами духа двигалась, преодолевая последние фурлонги, к назначенному месту в Бетеле, на ходу пропитываясь ожиданиями, передававшимися из уст в уста. То говорили, что кто-то уже видел возле сцены самого Джорджа Харрисона — и в толпе сразу распространялся слух, что на третий день фестиваля выступят «Битлз», которые ради этого позабудут свою двухлетнюю вражду и всем на радость нарушат трёхлетнее концертное молчание, как это было зимой в Лондоне на крыше студии. То передавали, что у Боба Дилана тяжело заболел сын и музыкант дни и ночи проводит рядом с ним в муниципальной больнице, поэтому отменил выступление на фестивале. Живо и весело, чуть ли не до пари, обсуждалось, выступят ли «Дорз»: ещё были свежи в памяти мартовский скандал в Майами во время их концерта и последовавшие за ним судебные разбирательства, что в итоге грозило Джиму Моррисону тюремным заключением. Чуть ли не шёпотом, словно боясь спугнуть дух невидимого счастья, рассказывали, будто Дэвид Кросби, Стивен Стиллз и Грэхем Нэш, в разное время по разным причинам покинувшие свои группы, собрались вместе и не только выпустили альбом, но решили и выступить здесь как постоянное трио; кое-кто добавлял к этому триумвирату взрывного и непредсказуемого интроверта Нила Янга. Лоб в лоб сталкивались посреди толпы два катившихся навстречу слуха: «Ты слышал? Даже Джони Митчелл будет петь! — Да не, чувак, ей её босс не разрешает…». Наконец, над идущими время от времени взмывали птицами мало кому ещё известные названия — «Маунтин», «Квилл», «Лед Зеппелин»…
