— Эй, я приехала, — привычно оповестила она, бросая сумку под зеркало, и — туда же — ключи.
На истёртом ковре в прихожей валялась отцовская куртка, из карманов которой высыпались сигареты и спички, и ещё какая-то коричневая труха. Вета брезгливо обошла её по кругу.
— Вот и давай-давай! — послышался из кухни мамин голос. Следом за этим бахнуло об пол — и разлетелась на куски тарелка. — Чего тянешь-то?
— Пусти-и-и, — тоненько завизжал отец.
Вета на ходу захлопнула вечно отходящую дверцу шкафа и вошла на кухню. Здесь стекло в двери разлетелось в дребезги — уже третье с зимы, и на полу валялся «снаряд» — старенькая кружка с вишенками, на удивление целая, даже без сколов по краям. По осколкам вышагивала мама в хозяйских тапочках.
— Давай уже, хватит людей смешить. — Она упёрла руки в бока.
Вета подняла кружку и остановилась в дверном проёме. Распущенный пояс плаща тянулся почти до самого пола и грозил вывалиться.
Отец стоял одной ногой на подоконнике, а другая его нога повисла в воздухе. На большой крюк, вбитый в потолок для тяжёлой люстры, была привязана верёвка, которая и обхватывала его шею. Сильно, как будто. Нога, повисшая в воздухе, дёргалась, пытаясь найти опору. Но напрасно — табурет давно лежал на полу. Отец тоненько голосил, закатывая глаза к небу.
— Табуретку подай. Табуретку!
— Мама, — напомнила о своём появлении Вета. Она могла стоять у дверного косяка хоть до самого вечера, но желудок уже давал о себе знать утробным бурчанием. Правило оно не соблюла: никаких сил уже не было на дурацкие правила.
— Ой! — мама оглянулась и сразу стала растерянной. Вытянутые рукава кофты, связанные на поясе, грустно закачались. — Ты приехала? А я думала, ты заниматься будешь.
Вета молча подняла с пола табуретку, кружку вернула в раковину и ушла в прихожую — за веником и совком. Там по ногам побежал сквозняк из щели под дверью.
Она вспомнила, что так и не смыла с лица хрустящую пыль. Но в ванной из крана пошла ржавая жижа вместо воды. Вета опёрлась рукой о бортик раковины и прислушалась к тому, как за стеной родители выясняют, кто больше виноват в том, что дочка расстроилась.
Сказать им сейчас или потом, когда успокоятся?
Она подняла голову и опять посмотрела в зеркало. Из-за жёлтого света лицо казалось совсем страшным и бездвижным, как будто восковым. Вета попыталась улыбнуться — получился угрожающий оскал.
В дверь робко постучали.
— Кушать будешь?
— Да, мама.
— Коля! — протяжно разнеслось по коридору. — Сходи за хлебом, хоть какая-то от тебя польза будет.
За окном уже совсем стемнело, соседние крыши скользко блестели от дождя, а внизу хлопали двери, отчего весь старый дом содрогался.
— Я уезжаю. Через три дня, — сказала Вета, поставив кружку точно в центр квадратика на клетчатой скатёрке, прожженной в одном месте, а в другом — надрезанной ножом.
— Так ты уже решила, — не глядя на неё, мама выводила узоры на запотевшем окне. Рисовала дивные, нездешние цветы.
— Да, и документы уже пришли. Меня берут.
— Ну, раз ты решила.
В соседней комнате телевизор монотонно зудел голосом диктора. Вета раздражённо обернулась не дверь, но вспомнила, что стекло в ней разбито, и закрываться совсем нет смысла.
— Я не буду тебя держать. В конце концов, сколько можно тебя держать, — сказала мама, подцепив со стола чашку. Груда посуды в раковине стала чуть больше. — Туда хотя бы письма доходят? И позвонить можно?
Она включила воду, и её шум сразу перекрыл и бормотание диктора, и шорох дождя за окном, и то, как сильно колотилось сердце Веты. Она вдруг поняла, что не знает ответов на такие простые вопросы.
Это как утро экзамена — кажется, что знаешь всё и готов ответить, а первый же вопрос ставит тебя в тупик.
— Не знаю, я потом выясню. Раз в год можно уезжать в гости к родным.
— Понятно.
Громыхала посуда, а Вета, прислонившись спиной к подоконнику, чувствовала, как бежит на тоненьких лапках сквозняк. По плечам, потом по спине и вниз, к коленям.
— Я туда не перееду, — сказала мама, дёрнувшись, словно желая повернуться.
Вета поковыряла утеплитель в щелях рамы, серая пыль осела на пальцы.
— Я знаю.
За окном загудело, и старый дом снова дрогнул — мимо посёлка неслась ночная электричка. Она вернула Вете тоскливое чувство расставания и тихую радость, остатки которой едва-едва теплились в душе, убитые метаниями последних дней.
Десятое сентября.
Ночные мысли о пугале сдуло утренним ветром, вымело помелом из жёлтых листьев. Он полночи размышлял о том, как искать автора записки, если его вдруг не окажется среди подопечных Веты, так ничего не придумал и заснул на жёстком диване, даже не замечая, как ноет от неудобной позы шея.
Разошёлся день, и на работу удосужился явиться Март. Антон даже боялся предположить, сколько же галочек возле фамилии напарника уже наставил Роберт, потому что то ли Роберт был очень занят другим, то ли у Марта нашёлся сильный покровитель, но из Центра его пока что выгнали.
