Кроме того, вероятно, им придется выплатить компенсацию и самой вдове доктора, которого они наняли и который погиб, находясь под их покровительством. На этом будут настаивать священнослужители, и, откровенно говоря, необходимо, чтобы серессцы узнали, что это сделано. Это не вызовет больших споров. Сумма – дело другое.
Для купцов вопрос всегда в сумме.
К несчастью, по-видимому, вдова доктора Мьюччи ясно дала понять, через одного из членов Совета (синьора Дживо, Андрия, стоящего в первом ряду вместе со старшим сыном), что ее семья никак не возместит заплаченного за нее выкупа. Она не объяснила почему. Она также заявила, что не вернется добровольно в Серессу. И опять не объяснила почему.
Кажется, она намерена остаться в Дубраве. Какой бы очаровательной ни была эта женщина, несомненно, это создает трудности.
Другую трудность представляет собой вторая женщина. Некоторые из находящихся в этой палате с радостью увидели бы ее казнь. Если выразиться более деликатно, чем они сами выражаются, в этой палате никто не питает любви к так называемым героям Сеньяна.
Кажется, Правитель закончил беседу, которую вел. Все увидели, как он идет к своему креслу, медленно (он очень давно повредил ногу, в море). Хорошо сложенный мужчина в зеленой шелковой одежде, отделанной лисьим мехом. Он опирается на красивую трость, у него густая грива волос, все еще черных, на зависть многим, гораздо более молодым людям. Этого человека не следует недооценивать.
Леонора ничего этого не продумала. Не успела. Она находилась здесь под надуманным предлогом. Но знала достаточно, чтобы не говорить им об этом. Как это ни невероятно, она все-таки рассказала правду Данице Градек. Ее первая подруга с тех пор, как ее отправили прочь из дома, оказалась высокой, жестокой женщиной из Сеньяна, которая носила оружие, одевалась, как мужчина, и убила пирата, который пронзил мечом Якопо Мьюччи.
Ее огорчало то, что она начинала забывать, каким был Мьюччи, хотя прошло всего несколько дней. Она помнила его доброту и его благодарность той ночью. И то и другое, было для нее новым. Великодушный человек.
Но сегодня утром во дворце Правителя ей необходимо быть настороже и ясно мыслить, а она не чувствовала себя способной на это. Именно сейчас она плохо соображала. Или, скорее, она ясно понимала только то, чего не станет делать – и она им об этом сказала.
Она понятия не имела, как бы ей хотелось распорядиться жизнью, которую, по-видимому, приготовил для нее Джад; перед ней теперь лежали совсем не те пути, которые она представляла себе ребенком, когда была дочерью знатного семейства. Любимой. Или, по крайней мере, считавшейся ценным членом семьи.
Она не знала, как теперь придать себе ценности в их глазах, а это необходимо, иначе они отправят ее обратно в Серессу. Андрий Дживо, отец Марина, объяснил ей это за обедом вчера вечером. Он предполагал, что именно этого она хочет.
Она заплакала тогда, у них за столом, объясняя, что не может вернуться. Собственно говоря, она этого не объяснила, только сказала им об этом, и умоляла не настаивать, чтобы она объяснила причину. Умоляла господара Дживо сделать так, чтобы Совет Правителя разрешил ей остаться, хотя бы на некоторое время.
Он отнесся к ней с большим сочувствием, старший Дживо, но был озадачен. Она ему явно нравилась, ее внешность, ее манеры, акцент, воспитание. Она нравилась ему гораздо больше, чем Даница, конечно.
Она видела его стоящим рядом со старшим сыном, чуть позади кресла Правителя, под высокими окнами. Он беседовал с человеком с тростью. Она догадалась, что этот мужчина, в зеленых одеждах, отделанных мехом, и есть Правитель Дубравы.
Зал был красивый. Не такой большой, как палата Совета в Серессе, где они с Мьюччи согласились выполнить свои задания, но он был красиво отделан, и в другое утро Леонора могла бы остановиться и полюбоваться окнами, выходящими на море.
Но сейчас она была не способна на это. Она слишком боялась. Она украдкой взглянула на Даницу. Та обводила взглядом помещение и верхнюю галерею. Даница стояла впереди Марина Дживо, который здоровался с одним из молодых членов Совета.
Она уже рассмотрела возможность выйти за кого-нибудь замуж, чтобы остаться здесь, и отказалась от этой идеи. Это почти невозможно. Она носит траур, она не входит в число их знати, несмотря на то, что ее, несомненно, сочли бы хорошей партией. Конечно, она могла бы так поступить, если бы где-то на свете не жил ее ребенок и если бы отец не лишил ее наследства.
И если бы Совет Двенадцати за морем не держал в своих руках ее жизнь, которую так легко мог разбить вдребезги. Они могли заставить ее сделать все, что им захочется. По крайней мере, они так считали.
Леонора две ночи пыталась во всем этом разобраться. Если они разоблачат ее поддельный брак, они разоблачат и самих себя как его организаторов. Если она его разоблачит… она точно не знала, что за этим последует. Но она разоблачит саму себя как шпионку, а также как женщину, которая спала с мужчиной, не являвшимся ее мужем, в интересах государства.
Скажут, что она – шлюха.
