Только я хотел, чтобы это было завтра, в пять лет. А получилось спустя 55 лет. Единственное, о чем я могу сожалеть, но при этом не гневаясь на Провидение, — я хотел бы этот пройденный путь чуть-чуть сократить, чтобы больше успеть сейчас; мне надо было вовремя опомниться, вовремя поступать правильно. Но зато теперь на том отрезке, который мне остался, я уже приблизительно понимаю, что мне надо делать, чтобы ни о чем не жалеть.
Фима. Это короткий ответ, за ним будет маленькое разъяснение. Меня часто упрекают, что в социальных сетях я зарегистрировался под собственным именем, паспортным, тем, которое дали мои родители, и я уже устал объяснять, что мое сценическое имя — не вполне псевдоним. Я, будучи Нахимом от рождения, как меня записали в метрике, всегда был Фимой. От Нахима нет уменьшительного имени, если вы представите себе его, оно будет не очень благозвучным — Хима. Я был Фима. Состояние, при котором я Фима при маме, Фима при папе, Фима при брате, мне нравится, потому что это состояние, в котором еще все безоблачно, еще ничего страшного не случилось, в котором не ушли ни папа, ни мама, в котором жива моя тетка. Я бы хотел быть Фимой, когда еще все можно поправить, все можно начать сначала. А теперь мне нравится Фима еще и оттого, что, хотя я уже ступил на порог 60-летия, ко мне так обращается огромное количество людей вдвое-втрое младше меня. И в этом нет панибратства, в этом нет фамильярности, хотя иногда это может меня царапать. Значит, я в их сознании — Фима, который за эти годы не заматерел, не отодвинулся на какую-то неодолимую дистанцию. Я — Фима. Оставаясь при этом Нахимом, оставаясь при этом Шифриным, оставаясь при этом человеком, в паспорте у которого отмечен такой-то год рождения и такое-то место рождения. Кто я? Фима.
Я могу сказать, что такое совесть для человека, который не очень представляет себе отношения со Всевышним, с Богом — для человека нерелигиозного, агностика или атеиста.
Мне ближе агностицизм. Мне кажется, для человека, который не так ощущает свою связь с Богом, как это ощущают религиозные люди, совесть — нечто, что связывает человека нравственным законом. Я не знаю, где он прописан. Каким-то образом я с самого начала, как только, по Райкину, «шарики начали вертеться», знал о том, что плохо и хорошо, что нравственно и безнравственно.
Не могу сказать, что папа стоял с указкой у доски и, показывая мне на какие-то мелом нарисованные понятия, говорил, что вот это плохо, а это хорошо. Не могу подумать, что получил это с воспитанием. Например, скрижали Моисея, заповеди «Не убий», «Не укради» мне никто не преподал, я не записал их в виде конспекта. Но отчего-то знаю, что противоречить им нехорошо, с известной оговоркой-шуткой про заповедь «Не прелюбодействуй», это всегда останется предметом обсуждения для живого человека. Почему-то я не могу украсть. Не потому, что мне перед камерами хочется казаться идеальным. Я не могу, меня ошпарит всего. Не могу взять чужую вещь. Не смогу не то что убить, я не могу ударить человека.
Вы спросили про совесть. Наверное, это совесть.
Не знаю. Я не религиозный и не верующий человек — до тех пор пока не начну вспоминать в своей судьбе что-то, совершенно не поддающееся рациональному объяснению.
Далеко ходить не надо — я вчера интенсивно думал о человеке, который выпал из моей жизни, надолго исчез. И надо было приехать в Тель-Авив, чтобы, выйдя на балкон, посмотреть на море и вдруг услышать нещадный, как сирена, звонок телефона и голос этого человека в трубке. Таких случаев было очень много.
Меня пугают эти мысли, я не хочу размышлять на эту тему, потому что любой мой собеседник меня начнет подлавливать, сказав: «Ааа, так вот же!» Не знаю.
В моей жизни было много такого, чего я не могу объяснить рациональным образом. Я много раз рассказывал о том, как оказался в кабинете Кончаловского перед тем, как мы начали снимать «Глянец», и на пороге кабинета, не успев поздороваться, я почувствовал, что у меня закружилась голова. Меня настиг давний сон, в котором был этот кабинет и Кончаловский, который, словно мы только вчера расстались, встал из-за стола и протянул руку… Мне это все приснилось. Почему Кончаловский, с какой стати он должен был возникнуть в моей эстрадной судьбе, в этом кабинете, который я уже видел… Там все совпадало, как может совпасть во сне, — основные очертания, цвет, возраст. Я бегу от этого.
