Четыре дня спустя, когда мы с Гейром, Лейфом Туре и Трунном поднимались в гору после неудачных поисков клада на конце радуги, мне вдруг представилась фантастическая картина, будто мы плаваем среди деревьев, но в следующий миг меня одолели сомнения, научусь ли я вообще когда-нибудь плавать. Дедушка, папин отец, так и не научился, а ведь он одно время работал на рыбном промысле. Умела ли плавать бабушка, я не знал, но как-то не мог даже представить себе, чтобы она купалась.
За качающимися сосновыми макушками по небу
Интересно, сколько сейчас времени?
— Гейр, у тебя есть часы? — спросил я.
Он покачал головой.
— У меня есть, — сказал Трунн, выбросил вперед руку, отодвигая рукав, и из-под него показались часы.
— Двадцать пять минут второго, — сказал он. — Нет, половина третьего.
— Половина третьего? — переспросил я.
Он кивнул, и у меня все сжалось внутри. По субботам мы ели кашу в
Ой, нет, только не это!
Я припустил бегом, как будто это могло что-то исправить.
— Что это ты, какая муха тебя укусила? — спросил сзади Лейф Туре.
Я повернул к нему голову.
— У нас в час был обед, — сказал я. — Надо скорей бежать.
Вверх по мягкому, земляному склону, усеянному опавшей хвоей, через зеленый ручеек, мимо большой ели и вверх по откосу на дорогу. И мамин, и папин автомобили стояли на месте. Не было велосипеда Ингве. Что он — уже побывал дома и снова уехал? Или он тоже опаздывает?
Это предположение, несмотря на его маловероятность, придало мне немного надежды.
Вперед через дорогу и во двор. Папа мог быть в саду за домом и внезапно показаться из-за угла. Мог поджидать меня в прихожей, мог находиться у себя в кабинете и неожиданно распахнуть дверь, как только заслышит меня. Мог стоять на кухне, высматривая меня в окно.
Я осторожно закрыл за собой дверь и несколько секунд постоял, замерев и прислушиваясь. Наверху кто-то расхаживал по кухне. Шаги были папины. Я снял сапоги, поставил их к стенке, расстегнул непромокаемую куртку, снял непромокаемые брюки, отнес их в котельную и развесил на веревке. Остановился перед зеркалом на комоде и осмотрел себя. Щеки красные, волосы всклокоченные, под носом блестят сопли. Зубы, как всегда, торчат. Или, как у нас выражались, висят на просушке. Я поднялся по лестнице и вошел в кухню. Мама мыла посуду, папа сидел за столом и доедал клешню краба. Оба обернулись при моем появлении. Кастрюля с кашей стояла на плите, из нее торчала оранжевая пластиковая поварешка.
— Я опоздал, — сказал я. — Извините, пожалуйста. Мы гуляли и заигрались.
— Садись, — сказал папа. — Ты, наверное, здорово проголодался.
Мама достала из шкафа тарелку, положила в нее каши, подвинула ко мне еще не убранную со стола сахарницу, пачку маргарина и корицу.
— Где же вы это гуляли? — спросила мама. — Ой, чуть не забыла дать ложку!
— Много где. Ходили, гуляли, — сказал я.
— И с кем же? — спросил папа, не глядя на меня.
Отогнув мелкие белые пленки, торчавшие наружу из волосатой оранжевой скорлупы, он поднес ее ко рту. Причмокивая, пососал, я так и слышал, как отрывается мякоть, втягиваясь ему в рот.
— С Гейром, Лейфом Туре и Трунном, — сказал я.
Он разломал высосанную клешню, принялся за новую. Я положил в кашу кусочек маргарина, хотя та уже так остыла, что маргарин в ней не таял, посыпал сверху корицей и сахаром.
— Я прочищал водостоки, — сказал он. — Жаль, тебя не было.
— Да, конечно, — сказал я.
— А потом пойду колоть дрова. Приходи, как поешь.
Я кивнул, стараясь сделать вид, что обрадовался, но он умел читать мои мысли.
— Потом, конечно, пойдем смотреть матч, — сказал он. — Кто там сегодня играет?
— «Сток» и «Норвич», — сказал я.
— «Норидж», — поправил папа.
— «Нойидж», — повторил я за ним.
Я любил «Норвич», мне нравилась их зелено-желтая форма. Белые майки с косой алой полосой «Стока» мне тоже нравились, но больше всего я любил «Вулверхэмтон», с волком на черно-оранжевой форме. Как было не болеть за волков!
Вообще-то мне больше хотелось почитать у себя в комнате, лежа на кровати, но раз папа сказал, я не мог отказаться, а при мысли о том, как могло обернуться дело, мне оставалось только благодарить судьбу, что все обошлось.
Каша так остыла, что я управился с ней за считаные минуты.
— Сыт? — спросил папа.
Я кивнул.
— Тогда пошли.
Он скинул пустой панцирь в мусорное ведро, поставил тарелку на рабочий стол и пошел, я поплелся за ним следом. Из комнаты Ингве неслась музыка. Я растерянно оглянулся на дверь. Как же так? Ведь велосипеда на дворе не было.
— Ну, иди же, — сказал папа, остановившись на площадке. Я пошел за ним. Надел куртку и непромокаемые брюки и подождал на дворе, когда он выйдет. Он показался через несколько минут, уже с топором, глаза его весело блестели. Я двинулся за ним по мощеной дорожке, затем по размокшей лужайке. Вообще ходить по траве не разрешалось, но с папой можно.
Он уже давно срубил березу, росшую в углу огорода. Сейчас от нее оставалась куча чурок, которые теперь предстояло поколоть. От меня не требовалось ничего делать, просто стоять и смотреть — как он говорил, «составлять ему компанию».
