– И пускай! И пускай бы! Совсем пускай не уделяют! Пускай им будет наплевать на все! Как я учусь, что ем, как одеваюсь, как сдам ЕГЭ, куда поступлю, с кем и о чем переписываюсь, сколько сплю и сколько в компьютер играю! Я сам им уделю внимание, если им вдруг надо будет, или помочь чего! И они же не скажут, что моя работа – это учиться. Работа это работа, когда другим польза, а учеба – это учеба для себя, правильно? А вдруг они веселые окажутся? И можно будет с ними просто пошутить и посмеяться? Хотя бы иногда? Или поговорить о футболе? Или об играх? Или о музыке? Ну и если не с ними, если им некогда, тогда с теми ребятами, которые еще там.
Я тихонечко и облегченно выдохнула сквозь стиснутые зубы.
– Твои родители все контролируют?
– Это плевать! – Боря неловко отмахнулся длинной рукой. – Это пережить можно, хотя и противно. Но им все не нравится. Все, понимаете? Они все ругают. Каждый вечер и по утрам иногда. Много лет. Подряд. Им не нравятся черные (они тупые и ленивые), белые (они зажравшиеся и тоже отупевшие) и китайцы (они как муравьи и скоро все захватят). Кавказцы (они наглые) и евреи (они везде проникают). Наша страна и наше правительство ужасные. Мы – народ рабов. Но нас все зажимают, хотя мы и сами виноваты, что не сумели себя поставить. И европейское правительство, и американское тоже нехороши и везде лезут, куда их не просят. Начальники все дураки, все везде воруют, все всем по всем каналам врут, и каждый блюдет свою выгоду. В гимназии у нас тоже так, и учителя выслуживаются перед родителями и начальством, а не учат всех по-честному. А в прошлой школе было еще хуже. Молодежь дебильная, но с претензиями, дети избалованные, а старики никому не нужны, но все равно живут, потому что медицина развивается и детей выхаживают таких, которые лучше бы умерли. Я раньше всему этому верил и сам хотел умереть, а теперь думаю – пускай лучше они, зачем же им жить в таком плохом мире?
– Бедненький, – искренне пожалела я, представив, как единственный, неглупый и наблюдательный ребенок растет в этой семье, а у него над головой годами ходят и разглагольствуют большие, значимые и вроде бы родные люди и транслируют все вот это выше им изложенное. – Но, может, это они не всерьез, а так – иногда и в сердцах?
– Нет, – твердо сказал Боря. – Всегда. Только так. А сами они – хорошие. И я должен быть и думать как они. Либо ты сожрешь, либо тебя. Я понимаю, что все это, про их смерть и усыновление, это у меня просто такие дурацкие фантазии. Но что мне делать-то? Вот я прочел вашу книжку про Дом за радугой. Там у главного героя, Дима, тоже вроде как благополучная семья, но жить невозможно. Но у него хоть прабабушка была, а когда она умерла, он сбежал. Но это же фантастика. А мне – что?
– А ты ведь сам-то знаешь, как оно все по правде? – серьезно глядя Боре в глаза, спросила я тем тоном, которым когда-то, полвека назад, разговаривали в нашем дворе.
– Иногда мне кажется, что знаю, а иногда – что нет, – так же серьезно откликнулся Боря.
– Вот! Если бы ты думал по-другому, ты бы от них ничем по сути не отличался. Ты сомневаешься – это самое правильное. Значит, есть надежда.
– Надежда на что? – Боря подался вперед и острые колени почти закрыли его лицо.
– Что ты возьмешь на себя ответственность. Твои родные все время в позиции жертв – страна не та, правительство не то, все вокруг злонамеренные лжецы. Мы хорошие, а вот они пускай изменятся, чтобы мы их хоть за что-то похвалили. У себя в гимназии наверняка тоже встречал: я не виноват, что двойку получил, это учительница ко мне придирается.
– Да.
– Ты в той же самой позиции – заметил? Семья плохая, пусть они умрут, пусть меня возьмет хорошая, веселая, и пусть со мной разговаривают, а сколько я на компьютере играю – пусть не видят. В чем отличие?
– Ни в чем, – признал Боря после долгих раздумий, во время которых он несколько раз вскидывал голову, чтобы что-то сказать, но сам же себя и обрывал. – А как правильно?
– В мире и в людях есть все – и прекрасное, и ужасное, и подлое, и возвышенное, и скучное, и веселое. Если ты все это видишь, и выбираешь, и стоишь на своем, ты сам формируешь мир вокруг себя – к тебе подтягивается именно то, что созвучно твоему выбору. Помнишь, как это произошло с Димом из моей книжки?
– Помню. Вы думаете, я так смогу?
– Конечно, сможешь. Ты, по всей видимости, очень силен, если все эти годы умудрялся как-то противостоять общесемейной позиции и сам не уверился в том, что мир именно таков, как тебе рассказывают.
– Мне всегда казалось, что если я уверюсь, то сразу умру.
– В каком-то смысле это так и есть, – подумав, согласилась я.
– Что он вам сказал? Жаловался, что лишаем телефона, да? Нам нужно на что-то обратить внимание? Какие-то отдельные гимназические предметы? Может быть, что-то о профориентации? Понимаете, он до сих пор категорически отказывается отвечать на вопрос, кем он собирается стать, – сказала мать Бори, зайдя ко мне в кабинет.
