Прекрасно. Всё именно так, гореть в аду, или я уже был в нём, я давно горел. Лечу по городу на бешеной скорости, бульвар за бульваром. Кристаллы замёрзшего воздуха, конденсат, бьют в стекло шлема под ритм моей музыки. Редкий момент кайфа – скорость, дорога, ощущение полёта.
Я мчусь мимо ресторанов и мелких лавок. Скоро праздники, на рыночных карнавалах сказочно разодетые торговцы предлагают людям свежие пряники и пироги. Улыбающиеся прохожие заказывают чай из блестящих серебряных самоваров. Это похоже на счастливый, весёлый мир, которому я не принадлежу. Когда мама была жива, она водила меня на кухню, где были лишь слуги. Там вечерами, мы пили чай из самовара, зажигали свечи, ели пирожки, которые она даже сама умела готовить. Пахло тестом, картошкой с грибами, вкусным чёрным чаем с мёдом. Часами я слушал как она читала: сказки Гоголя – русского Эдгара По, Чехова, иногда стихи Блейка. Это смешно, Гоголь жил в девятнадцатом веке и, не знаю откуда, но он был неплохо осведомлен о подробностях жизни нечисти. Я хочу сказать, что люди знали какие-то легенды, некоторые в них верили, но он писал так, как будто знал больше остальных и был проклят за это. Как известно, он был похоронен заживо. Годы спустя, после смерти, когда студенты перемещали его могилу, они обнаружили следы внутри надгробья, которые он оставил своими ногтями. Сегодня это объясняется тем, что даже в прошлом магия существовала в совсем небольшом количестве. И некоторые, особо чувствительные люди могли её ощущать.
Город кипит. Крошечные небоскрёбы Москва-Сити, разросшиеся вокруг него бетонные гиганты, их стеклянные окна сияют от ослепляющего солнца. В них люди, офисные работники, бумажные клерки, рабы системы, все на подчинении государства. И всё же у них есть своя роль, они в неё верят, а значит существуют.
Ещё десять кварталов и я почти на месте.
Столица, большая, необъятная, легко вмещает двадцать пять миллионов жителей всех этнических принадлежностей: китайцы, русские, африканцы, все давно перебрались в большой город их заветной мечты.
Витрины дорогих бутиков, реклама, голографические постеры, кричат: “купи, завладей, попробуй”. Соблазн, он здесь всюду. Они до потери сознания будут заставлять тебя желать, работать, зарабатывать, чтобы купить то, что эти желания исполнит. Рабы рабов.
– Cave tu idem faxis alii quod servi solent.[7]
Пробки, машины, скутеры. Пересекаю центр, еду мимо замёрзшей Москвы-реки; дети катаются по толстому серому льду на коньках, вырисовывая забавные фигуры. На площади вижу статую короля. Такое родное и в тоже время ненавистное лицо, жёсткий взгляд, статная фигура. Это человек-машина, суровый правитель, дерьмовый отец и худший муж года. Наш король! Вокруг статуи обедают студенты, кто сидя, кто стоя. Они поедают сэндвичи и весело болтают о чём-то. Парочка туристов фотографируют статую.
Безумный мир лживого идола. Я всё же рад жить в реальности, где его нет, т. е. он есть, но не рядом. В детстве он извёл меня тренировками, деспотизмом, демонстративным насилием. Учил презирать слабых, уничтожать врагов, конкурентов. Какие конкуренты, какая опасность могла исходить от детей десяти лет? Но нет, он был непреклонен. Заставлял тренироваться в жесткости. Из-за него у меня не было детства. Поэтому ничего удивительного, что я сам превратился в монстра.
Я почти до смерти избил мальчишку, учившегося с нами, другими детьми основателей. Эту мысль мне вбил отец, утверждая, что мальчишка представляет опасность, подвергает мою репутацию сомнению, что я слаб, недостаточно силён для наследника.
До сих пор помню насмешливые слова мальчика во время тренировки на мечах: “Габриэль! Ты жалкая пародия своего отца, щенок, который никогда не станет альфа! В тебе нет силы, огня твоего отца. Все знают, ты жертва мягкости твоей мамочки. Твоя королевская кровь такая же грязная, как и кровь её ничтожного рода! Это люди второго сорта.”
Не помню, что тогда произошло. Кровь закипела, в глазах потемнело, дыхание участилось вместе с сердцебиением. Я больше не был собой. Я был готов убить его, всего за несколько слов. Стража остановила обезумевшего меня, всё было доложено отцу. Он заставил нас, детей, участвовать в поединке.
Огромная толпа разряженных во всё лучшее придворных, выдающих себя за благородных господ, но не имеющих никакой морали. Они жадно взирали на нас, в ожидании, что мы растерзаем друг друга. И это результат прогресса? Мы ушли недалеко от древнего Рима и их грязных, плебейских побоищ.
Против меня у парня не было шансов. Я его почти убил, заставил глотать песок вперемешку с собственной кровью. Когда я заносил кинжал над его сердцем, у меня возникла лишь секунда сомнений. Мысль пронеслась в голове “Я не должен убивать”. Это было последним и единственным, что отличало меня от отца. Как во сне, сквозь крик толпы, с заплывшим взглядом, туманом в голове, я остановился.
