Эту церквушку он посещал уже трижды. Первый раз — только ради того, чтобы на его персону обратили внимание. Второй раз он уже дал себе труд оценить проповедь, которую затем обсуждал с викарием. И помощник приходского священника был весьма впечатлен необычайной набожностью гостя. А в третий раз Хоуп приходил сюда, как сейчас, ища утешения и одиночества.
Он вступил в церковь точно в прибежище. Начищенная до блеска щеколда громко звякнула за его спиной. Запах цветов и воска. Мирно танцующие пылинки в лучах солнца, падающих из окон. Зло покинуло его душу, стоило ему войти сюда. Он нашел себе местечко чуть позади короткого нефа и был слегка разочарован, увидев через несколько скамей впереди себя коленопреклоненную фигуру, мужчина самозабвенно молился. Хоуп совсем уж было собрался покинуть церковь и подождать снаружи, пока это святое место не окажется полностью в его распоряжении, когда человек поднялся с колен, склонился перед алтарем и, повернувшись, заметил нового посетителя.
То был Николсон, молодой священник, которого Хоуп встречал в Лортонской долине: скромный, безутешный воздыхатель мисс Скелтон, зарабатывавший крохи, однако даже короткие беседы с ним всякий раз превращались для беспокойного полковника в мгновения умиротворенности и утешения.
— Я всегда заглядываю сюда, когда оказываюсь в Кесвике. — Николсон был достаточно умен и прекрасно понимал, что сейчас вольно или невольно вторгается в частную жизнь. — Я полагаю, вам тоже нравится эта церковь?
— Вы правы.
— Вы знаете о нашем святом Кентигерне? — Николсон желал немного пообщаться с человеком, имевшим, по его понятиям, возможность с легкостью сорвать цветок, которым ему самому приходится любоваться только издали. Его восхищала та сила, которая заключалась в богатых одеждах, в титуле, социальном положении, военной службе. Стремясь хоть каким-нибудь образом уравнять себя с такими людьми, он постарался как можно подробней припомнить историю святого, в честь которого некогда воздвигли эту церковь.
— Его жизнь была поистине выдающейся, — начал священник, и, внимательно вглядываясь в его черты, Хоуп только теперь как следует разглядел это еще молодое худое лицо с покатым лбом, шишковатым носом и прилизанными черными волосами. — Но нельзя заблуждаться на сей счет, ни один великий муж не был выдающимся с момента своего рождения. Впрочем, как и злые люди. Послушайте только, что говорят о Наполеоне? — Николсон осторожно осмотрелся по сторонам, опасаясь, что одно упоминание этого порождения дьявола может осквернить святыню. — Мать Кентигерна была королевского рода, звали ее Дениу, и она всей душой предана была Пресвятой Богородице. Это случилось через столетие или чуть больше после того, как римляне покинули эти края — им так и не удалось слишком сильно повлиять на здешний уклад, — они построили свои стены, и гарнизоны, и дороги и оставили в покое дикие племена с холмов. В те времена на нашем острове существовало несколько королевств, и Дениу была обещана в жены соседнему королю. А так как она желала сохранить целомудрие, то наотрез отказала жениху. Ее отверженный поклонник устроил ей ловушку. Он опоил ее, а затем изнасиловал. Когда же отец ее увидел свидетельство сего греха, он приговорил ее к смерти. Ее привязали к колесу повозки и спустили с вершины самого высокого и крутого холма во всей округе. Но она горячо молилась и дала обет, что если ей суждено остаться в живых, то плод чрева ее будет посвящен служению Христу. Повозка развернулась на полном ходу, передок вонзился в землю, остановив ее, и девушка была спасена.
В незамысловатом рассказе Николсона сквозила наивность, присущая детям из этой маленькой долины, в обществе которых Николсон проводил немало времени. Размышляя об этом, Хоуп отвлекся от собственных мрачных дум и переживаний, с какими он явился в стены святилища. Нехитрый рассказ даже заинтересовал его, и полковник едва не захлопал в ладоши, услышав о чудесном спасении девушки. Выражение его лица весьма воодушевило Николсона.
— Но ее отец по-прежнему намеревался расправиться с ней. Он посадил ее в открытую лодку, без весел, в устье реки Аберлесси, которая, как утверждают хроники, называлась тогда Пастью зловония, поскольку тысячи гниющих рыбин валялись на песке по ее берегам. И снова молодая женщина принялась молиться, три дня и три ночи ее утлое суденышко носилось по волнам холодных, северных морей, до тех пор, пока ее лодку не прибило к песчаному берегу Куллеросса, к северу от залива Солуэй-Ферт. Она была слаба и больна, но первая ее молитва была не о ней самой, а о ее еще не родившемся ребенке, которого она намеревалась посвятить служению Христу.
