И что, черт возьми, это означало? Actum ut supra? И разве Линк не понимает, что их убьют, как только он отпустит Октавию? Догнать избитых и раненых, не успевших далеко уйти, — тоже мне задачка для вооруженных отдохнувших солдат.
Но тем не менее, он продолжал идти. Ворота за их спинами закрылись, но Вик кожей чувствовал направленные на них с башен дула автоматов.
— И что дальше? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Он отпустит ее, они прочешут лес и убьют нас всех до единого.
— Actum ut supra, — сказала вдруг командующая. — Действуй, как было указано выше.
— Выше?
И тут он понял. И восхищенно вскрикнул: чертов Линкольн! Чертов сукин сын!
Вместе с осознанием появилась надежда, а вместе с ней — силы.
— На деревья! — скомандовал Вик, едва они скрылись за кустами. — Все лезем наверх! Быстро!
Он первым забрался на ветку, стараясь не обращать внимание на просачивающуюся сквозь бинты кровь. Земляне приподняли Элайзу, он за руки втащил ее и прижал к себе, не давая упасть. Командующая и остальные залезли следом.
И как раз вовремя, потому что стоило им прижаться к стволу дерева, как совсем близко, где-то с западной стороны лагеря прогремел взрыв.
Они не видели, что там происходит, но следом за шумом взрыва раздались вопли живых, а еще через мгновение — гул мертвых.
Мертвые пришли со всех сторон, очень много, Вик никогда не видел, чтобы их было настолько много. Они шли прямо под ними, и клацали зубами, и натыкались на деревья, и ревели в предвкушении ужина. Некоторые задирали головы вверх и тянули руки: из ноги Элайзы сочилась кровь, приманивающая их, но наверх добраться они никак не могли.
— Как они это сделали? — спросила вдруг командующая, и Вик посмотрел на нее. — Как им удалось?
Он пожал плечами. Его куда больше интересовало, смогут ли они теперь выжить. И те, кто оказался за пределами лагеря, и те, кто остался внутри.
***
— Закрыть ворота! — скомандовал Беллами, когда пленники оказались снаружи. Он дождался пока упадет металлический засов и сделал шаг к Линкольну. — Теперь отпусти ее.
Им нужно было еще несколько минут, но как раз их у них и не было. Октавия чуть не взвыла, почувствовав, как Линкольн убирает клинок от ее горла и пинком отправляет ее вперед. Она упала прямо в руки Беллами и, скрипнув зубами, обняла его за шею.
— Не убивай его сразу, — прошептала отчаянно. — Я хочу, чтобы он помучился перед смертью!
На него накинулись сразу пятеро, но он и не пытался сопротивляться. Октавия с силой стиснула зубы, глядя как его избивают: ногами, прикладами автоматов, кулаками.
— Оставьте его живым для казни! — закричала она отчаянно. — Белл, пожалуйста!
Он сжимал ее так крепко, что, кажется, готов был раздавить. Но скомандовал:
— В клетку его!
И у Октавии отлегло от сердца.
Еще несколько минут. Еще только несколько минут.
Беллами развернул ее лицом к себе и заглянул в глаза.
— Почему? — спросил он, и она испугалась его взгляда. — Почему, Октавия?
— Что «почему»? — выдохнула, ощущая, как по телу уколами разбегается дрожь.
— Почему ты предала меня? Почему выбрала его?
Октавия не знала, что сказать. Выходит, он знал? Выходит, он понимал, что это — лишь блеф? Но тогда почему он не перебил их всех к чертовой матери? Почему позволил уйти?
— Я не мог рисковать твоей жизнью, — сказал он с ненавистью, и она отшатнулась, напуганная силой этой ненависти. — Тем более, что твои друзья все равно не уйдут далеко.
Он с силой ударил по лицу, а после выкрикнул в сторону:
— Прочешите лес и убейте их всех! Принесите мне их головы! Все до единой!
Снова посмотрел на Октавию и покачал головой, будто не веря в то, что увидел.
— Ты моя сестра, и ты будешь жить. Но прежде я собственными руками убью того, ради кого ты меня предала.
— Белл, нет, — прошептала она.
— Хватит, Октавия, — теперь ненависть на его лице сменилась презрением. — Я занял твою сторону, когда ты совершила самое ужасное преступление из всех, которые только можно совершить. Я пошел против отца и пять лет ждал здесь твоего освобождения. Я нашел тебя и спас, отбив от мертвецов. Я пережил ад в Лос-Анджелесе, чтобы добыть то, с помощью чего смогу тебя защищать. Но ты предала меня, ты предала все, что я ради тебя сделал.
Ее сердце сжалось в комок, а к глазам подступили слезы. На нее смотрел ее брат, ее старший брат, ее защитник, опора, лучший друг и наставник. Брат, который теперь ее презирал.
— Белл…
— Нет, Октавия, — сказал он. — Когда пять лет назад ты убила нашу мать, я сказал, что ты все равно останешься моей сестрой. Сегодня ты перестала ей быть. Я больше не могу тебя прощать. Я больше не твой брат. И я сделаю то, что должен сделать.
Каждое его слово острой болью вворачивалось в ее сердце, раздирая его на ошметки. Она плакала, не понимая даже, про что плачет: про то ли, что снова оказалась сволочью и дрянью, про то ли, что любимый брат больше не был ни любимым, ни братом, или просто про то, что в этом мудацком новом мире выбрать собственный путь и принять собственные решения можно лишь пожертвовав теми, чей путь и решения отличаются от твоих.
— Прости меня, Белл, — сказала она.
А через секунду раздался взрыв.
***
