— Да. Я поеду. В конце концов, пора привезти наших людей домой.
***
Алисия стояла на балконе и провожала взглядом солнце, медленно садящееся в лесах позади Люмена. Только что закончился совет, на котором было принято решение укрепить баррикады, отделяющие Новый мир от Лос-Анджелеса. Все понимали, что это решение временное, но другого у них пока не было.
— Командующая.
— Титус.
Он подошел неслышно и встал рядом, так, что его плечо почти касалось плеча Алисии.
— У меня не было возможности попросить у вас прощения.
— Тебе не за что извиняться, Титус. Ты действовал правильно, действовал так, как гласил закон Люмена. Если бы я погибла, Новому миру был бы нужен новый командующий.
Она действительно так считала. Никто не мог знать, что Элайза сумеет сделать то, что сделала — спасти их всех. Никто не мог знать, что Люмен будет восстановлен и вновь наполнится людьми.
— Вы по-прежнему хотите, чтобы небесные люди стали тринадцатым кланом? — спросил Титус.
Алисия кивнула.
— Не все кланы поддержат это решение, — предупредил он. — Некоторые благодарны Элайзе за спасение, но остальные…
— Остальные считают, что я показала себя слабой в этой войне. Я знаю. Мне не нужно об этом напоминать.
Титус вздохнул, повернулся лицом к Алисии и, казалось, едва удержался от того чтобы коснуться ее плеча.
— Вы совершаете ошибку, оставляя ее здесь так надолго, командующая. Может быть, лучше отпустить ее к ее людям? Тогда все закончится само собой.
— Нет. Это не выход, и ты знаешь это не хуже меня. Командующая огнем должна преклониться передо мной, и вот тогда все действительно должно будет закончиться.
Титус снова вздохнул.
— Она не хочет вас видеть, не хочет с вами говорить, а вы надеетесь, что она преклонится? На вашем месте я бы выбрал другой путь.
Алисия проводила взглядом окончательно скрывшееся за деревьями солнце и посмотрела на Титуса.
— Ты не на моем месте, советник. И я не стану убивать ее, как бы тебе этого не хотелось.
***
Она прикрыла дверь изнутри и принялась раздеваться. Расстегнула ремешки на талии, сбросила тунику, стянула сапоги и осталась в одних брюках, держащихся поясом на бедрах. Посмотрела в окно: уже стемнело, и от света горящих факелов казалось, что это всполохи огня играют в ее отражении.
— Прости меня, — беззвучно шевельнулись ее губы. — Прости.
Если бы все повторилось снова, если бы была возможность все изменить и сделать иначе, воспользовалась бы она такой возможностью? Она не знала. Но хорошо помнила острие ножа, приставленного к ее горлу, и боль в груди — сильную, раздирающую боль, говорящую: “Ты не годишься даже на это”.
Она ужасно устала. Даже сейчас, в своей комнате, без оружия и без лат, она была командующей, а командующая не имела права устать, не имела права быть слабой, не имела права сдаться.
— Прости меня.
Она рывком сдернула с кровати футболку, натянула ее на себя и как была, босая, вышла из комнаты.
Стража рванулась за ней, но она жестом велела им отстать, и они послушно отстали. В комнату Элайзы вошла без стука: боялась, что если станет стучать, то решимость исчезнет так же стремительно, как и появилась.
— Какого черта?
Алисия подошла и остановилась перед ней — удивленной, испуганной, собирающейся ложиться спать и от этого завернутой лишь в тонкую ткань, бывшую когда-то простынью.
— Я не смогла убить ее, потому что какая-то часть меня до сих пор не верит, что все это было ложью, — сказала Алисия и содрогнулась от боли, которой отозвалось на эти слова ее собственное сердце. — Я не смогла убить ее, потому что какая-то часть меня до сих пор надеется, что хоть что-то из того, что было между нами, было правдой. Я не смогла убить ее, потому что вместе с ней я убила бы все, во что верила до ее смерти, все, во что перестала верить после, и все, во что снова начала верить, когда встретила тебя.
Она боялась посмотреть в глаза Элайзы и потому смотрела только на ее плечо — обнаженное плечо, белокожее, усыпанное едва различимыми в сумерках ночи родинками.
— Если бы я знала, что она убьет твоих близких, я бы убила ее. Если бы я знала, какую боль ты будешь испытывать, я бы перегрызла ей горло собственными зубами. Если бы я знала, что она собирается сделать, я бы вырвала из груди ее сердце, не задумавшись ни на секунду.
Она задыхалась и торопилась сказать все, что должна была сказать, пока еще может, пока слова еще способны вырываться наружу — каждое с горечью, каждое с болью, каждое — с невероятным усилием.
— Я не знаю, как все исправить, потому что это невозможно исправить. Я могу только поклясться тебе всем, что есть в этой жизни важного и святого: я найду ее. Однажды я найду ее и заставлю испытать то, что она заставила испытывать тебя. Это не будет местью, потому что я больше не верю в месть. Это будет справедливость, и я сделаю все для того, чтобы однажды она настала.
Алисия закрыла глаза и повернулась, чтобы уйти, убежать, убежать из этой комнаты, от этой женщины, от слов, вырвавшихся из самой глубины ее души, ее уставшего сердца. Но Элайза схватила ее за руку и дернула, принуждая остаться.
