Маркус кивнул и попросил показать, где находится северная башня.
— Выйдешь на главную улицу, дойдешь до школы и повернешь налево.
Путь оказался не таким уж длинным. Уже через несколько минут Маркус по лестнице забрался наверх и увидел Индру с двумя лучниками.
— Оставьте нас, — велела она, и лучники послушно слезли вниз. — Друг мой, я хочу сказать тебе нечто важное.
Он молча ждал.
— Сегодня командующая предложит вам стать тринадцатым кланом Нового мира. Не все лидеры кланов согласны на это, и единственный способ достичь единомыслия — это преклониться перед командующей.
— Что значит «преклониться»? — уточнил Маркус.
Индра вздохнула.
— Это значит, что Принцесса огня во время ассамблеи должна склонить колени перед командующей, признавая ее власть над собой и вашим кланом.
Маркус вспомнил рассказ Вика о том, что произошло на побережье, и с сомнением покачал головой.
— Что будет, если она откажется?
— Сила командующей будет поставлена под сомнение, и тогда самый вероятный сценарий — это раскол, которого нельзя допустить.
Он понял, зачем Индра сказала ему все это. Получалось, что он должен успеть до начала ассамблеи поговорить с Элайзой и убедить ее склониться перед командующей. Вопрос был только в том, послушает ли она его?
— Ее комната на шестом этаже в правом секторе. Поторопись, друг мой. Солнце садится, и у тебя осталось не так уж много времени.
***
В дверь постучали, но Элайза даже не пошевелилась. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на ободранную стену, изуродованную сотнями надписей.
«Я виновата в том, что случилось»
«Моя мать погибла из-за меня»
«Финн погиб из-за меня»
«Я виновата»
Все эти надписи она вырезала куском камня бессонными ночами, когда боль становилась невыносимой, когда терпеть ее не было уже никакой возможности.
— Элли…
Она покосилась на вошедшего Маркуса и ничего не ответила. Он подошел и сел рядом — обросший, небритый, очень грустный.
— Она сделала из моей мамы мертвеца, — сказала Элайза. — Она сделала мертвецов из Финна и Монти. И из остальных тоже.
— Я знаю.
Он обнял ее и прижал к себе, и она не стала сопротивляться. Ей было все равно: если хочет, пусть обнимает.
— Знаешь, — сказал он тихо, — когда твоя мама попросила меня пойти следом за тобой в бункер, я согласился не сразу. Но она сказала: «Разве пять лет — это слишком большая плата за то, что сделала для тебя моя дочь?» и я понял, что нет, не слишком. Я понял, что должен тебе гораздо больше, чем эти пять лет.
— Ее больше нет, Маркус.
— Я знаю, детка. Я знаю.
Он гладил ее по голове, и от этого камень внутри Элайзы потихоньку начинал крошиться, на кусочки, маленькие кусочки, которые причиняли невыносимую боль, но с ними хотя бы можно было дышать.
— Когда этот ублюдок убил моего сына, я понял, что никогда не смогу стать прежним. Я не знал, как мне жить, и все, что мне говорили, проходило мимо меня, потому что никто не мог понять, что я чувствовал. И тебя сейчас никто понять не сможет.
Элайза кивнула. Да. Все так.
— А потом ты убила этого выродка. И я до сих пор не знаю, было это справедливостью или нет, но после этого я как будто примирился с тем, что случилось. Как будто ты показала мне, что этот чертов мир все еще заслуживает того, чтобы в нем жить. Понимаешь?
— Да, — прошептала она. — Но со мной все иначе. Я не хочу жить в этом мире.
— Знаю, детка. И я не хотел. Но когда ко мне пришла твоя мама и попросила пойти за тобой в бункер, я подумал: «Черт побери, может, в этом и есть тот самый новый смысл, который мне так нужен? Может, я смогу найти покой в том, чтобы стать нужным кому-то еще кроме моего погибшего сына?»
— Маркус…
— Я пришел туда за тобой не только потому, что ты нуждалась во мне. Я нуждался в том, чтобы ты нуждалась во мне, понимаешь? Мне, именно мне нужно было знать, что я еще жив, и что я могу сделать что-то важное. Сделать это для тебя.
Его слова проникали в самый центр камня, поселившегося в груди Элайзы. И не все они находили дорогу к живому и теплому, но часть — находила. И слезы, которые полились по ее щекам, были тому прямым подтверждением.
— Ты — та, кто спас всех нас, — Маркус положил ладони на ее мокрые щеки и заставил посмотреть на себя. — Ты — та, кто может вести нас дальше. И скажи мне, Элли, разве это чем-то отличается от того, что было в бункере? Если бы не ты, эти дети поубивали бы друг друга уже в первый год. Если бы не ты, насилие и боль заполнили бы до краев эту чертову тюрьму. Так скажи мне, детка, готова ли ты отступить? Готова ли ты позволить этому, новому миру, погрузиться в боль и тьму? Готова ли ты своими руками окунуть в эту тьму своих людей?
Боль вырвалась наружу, и Элайза тяжело задышала, пытаясь уместить ее обратно. Слезы холодили щеки, и внутри было так горько, так отчаянно горько.
— Я не хочу отвечать за них, Маркус, — прошептала она. — Я больше не хочу ни за кого отвечать.
— Знаю, милая. Знаю. Но вспомни, что ты велела написать на флаге над лагерем, когда приняла на себя командование? Вспомни, какие слова там были написаны? Вспомни и то, почему ты написала именно так?
Consumor aliis inserviendo
Cветя другим, сгораю сам.
