— Всё ясно, товарищ старший лейтенант, — доложил солдат суть вопроса, — Вы для него один тут от Советской Власти. Так просит разрешения открыть пивнушку прямо у себя в доме. Так до войны было. Местные, говорит, совсем при немцах одичали, хотят развлечений.
— Так, так, — подхватил селянин, низко и часто кланяясь, — шо правда, нема еще водки монополёвой, але може речить за мой бимбер.
Тарас перевел:
— Нет, — говорит, — пока водки монопольной, но за свой бимбер — самогон — ручается.
— Запрашам панов войскович на вернисаже. Перша визита ест бесплатна — закончил проситель.
— Приглашает на открытие. Первый визит бесплатно.
— Хорошо, пан. Только сооруди личному составу баню перед визитом. Надо в человеческом облике прийти.
Договорились на завтра. Баня у него на усадьбе есть. В два пополудни будет готова. Ужин в шесть.
«Вернисаж» оказался вполне хорошим. Выпарив накопившийся телесный, да и душевный негатив в просторной бане, перестирав и высушив у печки нательное белье (тут пригодилось трофейное мыло из подбитого танка), воины проследовали через двор к дому.
Внутри было натоплено. В большой главной зале была оборудована стойка с посудой. Из раскрытых дверей в кухню вкусно пахло снедью. Вдоль окон шли лавки и к ним были приставлены длинные, на 6–8 мест столы. За одним, лицом в середину залы сидело три местных мужика. Когда вошли солдаты, посетители почтительно встали. Подскочивший молодой парень, видимо сын хозяина, прошелся полотенцем по лавкам и пригласил панство за табель. За стол. Тут же вышел из кухни хозяин, неся на вытянутых руках блюдо с горой квашеной капусты, от которой валил пар.
— Витам, панове войскове. Скоштуйтэ нашего бигосу с шкваркамы.
И быстро расставил перед ними стаканчики, куда сын сразу налил самогону из большой бутыли.
Федор дал сказать первый тост Ивану Зяблину, как старшему из присутствующих. Тот засмущался, но встал и твердо, без колебаний сказал:
— Что тут думать. За Победу. Будет она, будет у нас всё!
Через час зал был уже полон. Пришли селяне и с этого и с других хуторов. Зал наполнился гулом голосов, стуком посуды. А еще позже хозяин привел маленького, изможденного, неопределенного возраста человечка со скрипкой. Внешность его прямо говорила о семитских корнях.
Один из местных вскочил на ноги, всплеснул руками и почти закричал:
— Ицик! Жиешь?
И обратился к нашим, мешая русскую и польскую речь:
— Это есть сынове нашего башмачника Иосифа. Немци забили цало вродину, всю семью. А он жие! Живой!
— Я его на далнэй стодоле укрывал, в лисе, — вступился хозяин, — як мог.
Паренек, уже было видно, что ему лет 16, не больше, бочком сел на краюшек табуретки и заиграл Полонез Огинского. Федор слышал эту музыку по радио и помнил название. Играл музыкант виртуозно. Всё пережитое им в годы войны вылилось в мелодии, что и так была не веселой. Полонез ведь имел название «Тоска по Родине». А скрипач накладывал на эту мелодию еще и свою, рвущую сердце тоску по своим загубленным родным, по сиротской доле. У собравшихся в шинке слезы наворачивались на глазах. Многие проклинали фашистов, хвалили хозяина за смелость.
Когда тоска развеялась, парня попросили играть танцы. Некоторые мужики довольно красиво показали несколько фигур, сетуя, что на первый вечер не пригласили жен. Яша Гайдамака пошептался с музыкантом. Тот завел какой — то веселый еврейский фрейлахс, а моряк под него отбил, как он объявил, черноморскую чечетку.
Потом расхрабрился и Тарас. Заказал гопака и давай наяривать вприсядку, да с вывертами. После аплодисментов пояснил:
— Я в нашем сельском клубе в ансамбль ходил. Солистом был.
А когда уселся на место, с тоской в пол — голоса добавил, — пляска меня и сгубила. Во Львове выступали. Потом в ресторане загуляли. Там подрался. Да еще и милиционеру глаз подбил. Вот и дали четыре года лагерей. Хорошо хоть с лесоповала за хорошую работу на фронт в штрафбат отпустили.
Так Федор узнал про его судьбу. Всё хотел раньше спросить, да не было случая. Теперь понял, что Тарас не вражина скрытая с западнянскими настроениями.
Он встал из-за стола, хлопнул Тараса по плечу:
— Пойдем, танцор, на крыльцо, покурим.
И там, на вопросительный взгляд солдата сразу задал вопрос:
— Ты же в лагере вместе с рядовым Кривых был? Скажи, можно на него положиться, или в оба глаза за ним смотреть?
— Я с ним три года лес валил. Работал он справно, не отлынивал. От своих же блатных держался подальше. Шестеркой нэ був. Я, каже, по кривой дорожке ходыв. С блатняками. Они ж меня и предали, всё на меня повесили. А беда моя, говорит, что сильно механику любил. По замкам — высший класс. Так сейф открыл. Вот на меня всех собак и спустили. Теперь отработаю и честным человеком выйду. На завод слесарем пойду. Мы с ним вместе в армию просились. Вместе и в штрафбате были. Не трусил он. В атаку бежал. Раньше меня пулю в живот получил. Еле откачали. Мы с ним в санбате и сошлись. Теперь вот у вас. Вы, товарищ старший лейтенант, нэ турбуйтэсь, вин нэ пидвэдэ. Прощайте за мову, волнуюсь, с российской сбиваюсь.
