Стоявший на посту Зайнутдиннов показал ей рукой, где находится «пан офицер», который здесь принимает решения. Но старший лейтенант уже шагал к переправе.
— Пане офицерже, прошу дозволення предж на друга строне. Моя сестра ест хвора на фарме Вьязы. Пшеноше ей млеко.
— Идзь, кобьето, только пржед кьеду буде ясно, — показал Федор свои свежие познания в польском. И повторил по-русски, — только вернись дотемна.
Тетка благодарно закивала головой и даже попыталась поцеловать руку «пану офицеру». Поняв, что это лишнее, достала из кошелки литровую крынку молока и поставила на землю.
— Пей доброу панове. Млеко есть свеже.
С тех пор мост стал основным и единственным местом переправы через реку. Деревеньки и хутора были разбросаны по обоим берегам. Как говорили местные, раньше, чтобы навестить родню нужна была лодка, или ехать на паром за пять километров, или переезжать по мосту аж в Познани за 25 километров. Сейчас им повезло, что русские здесь навели переправу. Каждый считал своим долгом чем — то отблагодарить за переход или переезд. Как правило, оставляли на берегу что — ни будь съестное. Пол каравая домашнего хлеба, шмат сала, пяток яиц, а то и курицу. Те, кто ехал на подводе, платили больше — кто бидон керосину, кто мешочек крупы. А однажды супружеская пара на телеге с мешками муки, поставила на крыльцо казармы патефон с дюжиной пластинок. Там были разные песни под эстрадный оркестр на польском, немецком, французском. Так что теперь в расположении до отбоя звучала музыка.
Федор старался показать хорошее отношение Советских войск к местным. Постепенно контакты налаживались и расширялись. Свободных от караула бойцов он направлял на разминирование близ лежащей территории. Крестьяне, видя его усилия, приходили и объясняли, где при немцах были минные поля и запретные зоны. Да и просили в первую очередь разминировать свои участки. Скоро весна, которая, как известно, год кормит.
Дней через десять можно было твердо сказать, что в радиусе десяти километров вокруг переправы передвигаться было безопасно.
К Федору, как представителю власти пришел даже ксендз из ближайшего костела с просьбой разрешить работу. Надо было записывать в церковные книги умерших, новорожденных. Крестить детей, и даже женить. Нашлись и такие, совсем молодые с двух дальних хуторов.
По субботам личный состав посещал баню и шинок. Там уже появились и особы противоположного пола. Замужние со своими мужьями, да и молодухи с кавалерами. В последний раз Тарас спросил позволения пригласить свою новую знакомую. Он помогал соседу править колодец, а у того было три дочери. Старшая вдова, а две младшие красотки в 14 и 17 лет. Семнадцатилетнюю Тарас и приметил. Чуть что, так он уже у соседа. Закончили колодец, уже крышу, осевшую за зиму, соломой подновляют. На дружеские подколы сослуживцев Тарас только улыбался во все зубы и советовал им тоже поискать по хуторам.
Так что в шинке было весело. Поляки обладали каким — то врожденным чувством танца. Как выходили в центр зала, так распрямлялись плечи, во взгляде сквозила шляхетская гордость, подбородок вздергивал голову вверх, а ноги безошибочно выделывали нужные па. В конце танца пары замирали в залихватских позах под дружное «Эх!».
Однажды к ним пришел крестьянин с просьбой отремонтировать трактор. Поехали к нему на хутор и на прицепе притащили небольшого «американца» 1922 года выпуска. Федор позвал Зяблина и они занялись любимым делом. К вечеру «старичок» зачихал, несколько раз глох. Но на следующий день уже устойчиво тарахтел без остановки.
Хозяин на радостях притащил целый «свинский шинка» — окорок, и добавил бидон яблочного вина.
