Пришли дамы, они разделись в сенях и появились румяные с морозца, свежие и слегка смущенные. Офицеры разом вскочили и склонили головы в немом приветствии. Федор взял церемонию знакомства в свои руки.
— Товарищи офицеры! Позвольте представить мою близкую подругу Агнешку!
Та потупила взор и сделала настоящий книксен. Федор продолжал:
— А это, милые дамы, мои боевые товарищи, майор Ремнев, — тот кивнул и добавил — Петр.
— И майор Гречишкин, — Николай, добавил офицер.
— А теперь, пани Агнешка, представьте подруг.
— Это естм Анна, дзевица, — она взяла за руку довольно пухленькую, лет двадцати пяти блондинку и вывела ее на шаг вперед. Та, сверкнув озорными глазами тоже присела.
— Это естм Гражина, вдовая.
Гражина была стройной, темноволосой шатенкой с выразительными, грустными синими глазами.
— Пание готове до танца, — объявила Агнешка и притопнула каблучком.
Офицеры возмутились:
— Просим дам за стол, хотим выпить за их здоровье и поближе познакомиться.
Расселись. Чернявый штабист сразу положил глаз на блондинку и весь вечер опекал ее. Белокурому летчику досталась Гражина.
Сначала дамы и кавалеры вели себя стеснительно, но по мере продолжения застолья, напряжение спало. Федор мигнул хозяину жестом показав игру на скрипке. Тот понял. Позвал музыкантов и спросил, склонившись к старшему лейтенанту:
— Что грать, який танец?
Офицер подумал и решил:
— Давай вальс. Он и в Африке вальс.
Полился «Голубой Дунай».
Офицеры вальсировали довольно хорошо, чувствовалась подготовка. Оба выпускники военных училищ, где обязательно приобщали курсантов к основным навыкам, приглашая на танцевальные вечера студенток разных ВУЗов или училищ. Да и танцплощадки работали во всех населенных пунктах.
Потом были и полька, и кадриль. Затем полячки учили кавалеров польским танцам. Было много шуток и смеху.
В перерыве Федор распорядился угостить музыкантов. Те польщенные, раскрасневшиеся, поддавали жару. Было заметно, что даже у молодого Ицыка в глазах стало меньше тоски.
Разошлись во втором часу. Кавалеры пошли провожать своих избранниц, крепко придерживая их за талии. Договорились на встречу в казарме на завтра, в 12–00.
К полдню дисциплинированные воины были на месте. Вчерашний вечер, да и наверняка бессонная ночь, оставили на их лицах свои следы. Но это были следы счастья, долгожданного блаженства, без постоянного ожидания разрывов снарядов, или пули в сердце. Офицеры пытались выглядеть серьезными, сосредоточенными. Но прогнать с полупьяных лиц блаженную улыбку им не удавалось. Олесь Шняга понимающе налил каждому по стаканчику «биндера» и поставил рядом дымящиеся кружки с обжигающим сладким чаем. Придя немного в себя, штабной Вадим попросил летчика:
— А ну, Петя, выйди глянь ка погоду. Можно лететь, или как?
Летчик вернулся через минуту.
— Или как, — отрапортовал он, запинаясь.
— Наблюдаем туман, склонный к усилению. Погода не предполагает полетов. Кагрич… Критич…
Он хотел добавить слово «категорически»! Но с третьей попытки заменил его на «совсем».
— Да и горючее под вопросом, — он с надеждой глянул на Федора.
Тот подтвердил:
— Наметки есть, но надо работать.
И отправил небесных пришельцев на сеновал, откуда через пять минут полились серенады двухголосого храпа.
Вылет состоялся еще через день. Туман. Бензин, хоть и «нашелся» с большим трудом, но нуждался, как пояснил пилот, в фильтрации и длительном отстое. Да и с местным женским населением пришлось еще поработать над искоренением мелкобуржуазных наклонностей.
Перед вылетом Гречишкин попросил у старшего лейтенанта список личного состава переправы и пообещал вернуться. Федор передал список и докладную в свой саперный батальон, майору Кутовому с изложением обстановки и просьбой определиться с их подразделением.
— Ты как, Петя, — спросил он пилота, — найдешь второй раз переправу?
— С закрытыми глазами и в любом тумане, — расплылся тот в широкой улыбке.
Друзья обнялись, солдаты дружно крутанули винт. Самолет резво попрыгал по кочкам и вскоре растаял в сером зимнем небе.
