— Скучно было, и страшно. Столько горя вокруг! А как мы жили до войны! В Познань и Варшаву часто наведывались. В театры, кафе. К вельможам на балы. Я танцевать, страсть как люблю. А с офицерами больше всего. Поляки, ох и умельцы! У нас в имении тоже балы были. Весь уезд собирался.
— Я во фрейлины к царице после похорон отца могла попасть. Случайно. Тогда, зимой пятнадцатого, много погибших и умерших от ран хоронили. Моего отца, командира роты Тульского полка, в том числе. Ее величество присутствовала во Владимирском соборе на отпевании. Заметила меня, плачущую, маленькую. Я и сейчас ростом мала, а тогда, в 14 лет совсем заморышем выглядела. Узнала, что я сирота, мама годом ранее при родах умерла. Призрела.
Опекала меня фрейлина Вырубова. Добрейшая и очень умная дама. Ближайшая подруга ее величества. Она за свой счет определила меня в Смольный институт, на третий возраст. Часто навещала меня, забирала на праздники домой. Говорила, что готовит меня во фрейлины.
Но когда мне не было еще и семнадцати, она вдруг повезла меня к Ее Величеству на завтрак. Там мне и объявили, что нашли мне хорошую пару и выдают замуж.
Уж потом я узнала от мужа, что это была часть царской интриги по укреплению влияния на польскую шляхту. Чтобы не очень отрывалась от русского влияния. Но это, воин, скучная материя. А для вас, советских, так и «Терра инкогнита». Она вопросительно глянула на молчавшего за рулем Федора.
— Неведомая земля, — кивнул он, что знает это выражение.
А княгиня продолжала.
— Жили мы с мужем моим Вацлавом хорошо. Он и его окружение высоко ценили моих царствующих протеже, даже после революции. Годами он был старше. Успел овдоветь. Но десять лет разницы даже помогало. Я его уважала за аристократичность, честность, прямоту. А он любил меня по — настоящему. Я это чувствовала.
Она замолчала. А через несколько минут добавила:
— Ох, что — то я разболталась. Простите, долго затворницей жила. А в вас вижу человека, понимающего жизнь, хоть и молодого. Расскажите о себе, пожалуйста. Я ведь совсем не знаю жизни в России при советах. Кроме пропаганды, конечно.
Федор коротко рассказал о семье, о предках, о погибшем отце и любимой матери.
А тут из-за рощицы открылся вид на долинку, где на возвышении стояло имение. Несколько домов, объединенных в один ансамбль. Барский двухэтажный дом с башенкой и дворовые постройки. Всё было так красиво, как на Рождественской открытке. Федор отметил на одном из балконов красно — белый польский флаг.
— Слава Богу, — воскликнула княгиня и перекрестилась, — всё цело.
Ажурные кованые ворота были открыты. Машина по гравийной дорожке, вокруг большой клумбы, подъехала к крыльцу. Федор посигналил.
Открылись высокие дубовые двери главного входа, и с крыльца сбежал статный, высокий пан в длинном теплом пальто с меховым воротником и высокой меховой шапке под старину. Лицо его с вздернутыми вверх черными усами выражало полный восторг.
— Приехали, — с удовлетворением выдохнула пани, — вот и мой управляющий Збышек. Живой, еще важней стал.
А Збышек уже принимал свою госпожу за руку из кабины и разливался в восторженных речах:
— Як ше чеше, шляхетна пани, же знув чше виджа!
— Милый Збышек, я тоже рада видеть тебя невредимым, но прошу говорить на русском. Видишь, я с паном офицером, — княгиня позволила управляющему облобызать ей руку, но в дом пошла под руку со старшим лейтенантом.
В просторном вестибюле их ждала пожилая женщина в рабочем переднике и с кружевным чепцом на высокой седой прическе. Она по привычке сделала книксен, но хозяйка раскрыла ей объятья и они долго стояли, обнявшись и переговариваясь в полголоса.
Когда первые восторги встречи были высказаны, княгиня привычно распорядилась:
— Пан офицер останется у нас ночевать. Возражения не принимаются. Поедете утром, после завтрака. А мне надо переодеться и привести себя в порядок после дороги. Через час соберемся в каминной. Збышек, расскажешь мне о годах без меня. Старшего лейтенанта поместите в малую гостевую спальню.
— Идем, Яся, — позвала она старую горничную.
Когда все собрались у потрескивающего огнем большого камина, расселись в удобных тяжелых креслах, Яся подала всем по бокалу белого сидра. Извинилась, что вина в погребах не сохранилось.
— Вшистко германец забрав, — услышал Федор знакомую фразу.
А сидр Збышек выменял на хуторе.
Управляющий послушно придерживался русского и только прося о чем — то горничную, переходил на польский.
Из его рассказа, вернее доклада хозяйке, они узнали, что в имении с начала войны два раза располагались немецкие госпиталя — в 39-м и вот недавно, с ноября 44-го. Только месяц назад немцы срочно эвакуировали госпиталь на запад. Конечно, всё ценное — картины, серебряную посуду, лошадей и повозки, легковое авто хозяина — немцы забрали. В промежутке между госпиталями, немецкие власти не досаждали. Имение стоит далеко от комендатур. Раз в месяц, а то и два наезжали на мотоциклах жандармы, убеждались, что неблагонадежных лиц нет, и взять с усадьбы нечего, убирались восвояси.
