— Спиритус помог, — пошутил старший лейтенант, — давай, эскулап, снимай швы. На этот раз обошлось без «обезболивающего». Доктор Вилем спросил о своей дальнейшей судьбе.
— Вот съезжу в Познань, установлю контакты с начальством, тогда решим. Живи пока здесь, — он вопросительно глянул на хозяйку.
— Конечно, — ответила та, доктор не обременит. Да и спокойнее, мало ли что…
В разговор вмешался Збышек.
— Я тут отыскал приемник старый, на чердаке прятал. Немцам не сдал, рискнул. Так он работает. Слухав с Лондона говорили, что в Познани еще бои. Цитадель там, ох и крепкая.
Федор попросил показать ему приемник. Старьё страшное, но работал. Офицер покрутил ручку настройки. И сквозь вой и треск эфира пробилась Москва. Ансамбль Александрова исполнял песню «Соловьи».
— Вы как хотите, но я, именем Красной Армии, конфискую у Вас этот аппарат. Военная необходимость. Обещаю вернуть при первой возможности. — Федор решительно посмотрел в глаза хозяйки.
— Что Вы, Федор! Я с радостью хоть как — то отблагодарю своего спасителя. Берите, как подарок от всего сердца.
Вы езжайте, а с Янушем мы еще день два повспоминаем былое, Да и командующему Войска Польского генералу Поплавскому письмо с ним передам. Ох и танцевали мы с ним лет двадцать тому! Да какие взгляды он мне бросал! Красавец!
Теперь на переправе работало радио. Бойцы соорудили антенну, закинув ее на высокий явор. Москвичу Кривых поручили записывать сводки Информбюро, а вечером знакомить с обстановкой на фронте личный состав.
Через день приехал Януш. Они выпили с ним пару стаканчиков биндера. За победу, За дружбу. Поляк попросил список отделения.
— Буду в штабе, покажу героев кому надо. Прощай Федор Савельев и спасибо за сюрприз. Вот подарок так подарок.
Наконец, вечером 24 февраля Москва сообщила о падении Познаньской цитадели и массовой сдаче в плен остатков ее защитников.
— Вот теперь и поедем. Назначаю выезд на 28 февраля в 7-00. Со мной отправляется рядовой Кривых. За старшего остается сержант Гайдамака.
Ехали не торопясь, боялись мин. Дорога была еще не освоена тыловиками. На подъезде к городу, когда из-за леска уже показались здания, дорогу перегородил шлагбаум. Возле него стоял тентованный «Студебеккер» и расположились несколько автоматчиков.
Федор выпрыгнул из кабины, поднося руку к козырьку. Сержант с автоматом резко передернул затвор:
— Стойте на месте. Документы. И вы, рядовой, выйдите из машины. Ваши документ тоже.
Он принял документы и, не оборачиваясь, кликнул ближайшего из наряда:
— Суриков, отнеси документы лейтенанту в машину. Пусть посмотрит, я пока с ними. Мало ли.
Появился офицер. Представился:
— Заместитель начальника отдела СМЕРШ, лейтенант Голубович. Прошу сдать личное оружие. Необходима проверка личностей.
Федор достал из кобуры пистолет, а за винтовкой рядового в кабину полез Суриков.
После этого лейтенант объявил.
— Вы задержаны для выяснения личностей. Ваши документы просрочены и в данный момент не действительны.
— Мы больше месяца выполняли задание командования, — начал объяснять Федор.
— Я не уполномочен. Следуйте с конвоем в Отдел СМЕРШ, — Лейтенант добавил к Сурикову еще двух автоматчиков. Сам сел за руль, а задержанных с охраной отправил в кузов.
Уже сутки сидят они в глухом каменном подвале. Даже окошка нет. Своды набраны из огромных, плохо обработанных гранитных валунов. Видимо тут лет триста назад был огромный винный погреб. Слабый свет сочится сквозь щели в крепкой дубовой двери. Снаружи охранники повесили замок. Вечером им дали по куску хлеба и миске гречки. В одном углу стояло ведро с водой, в другом такое же для естественных надобностей.
Утром вошел охранявший их сержант СМЕРША. Огромный детина с бритым черепом, большим брюхом, распиравшем гимнастерку, и крутыми покатыми плечами бывшего борца. Он молча поставил на пол у входа котелок с кашей и сверху куски хлеба и повернулся к выходу.
Старший лейтенант вскочил на ноги и взял сержанта за плечо:
— Послушайте, сержант! Я требую присутствия…
Договорить он не успел. Сержант молча ткнул его в подбородок пудовым кулаком. Вышел, не оглядываясь на дело рук своих, и зазвенел снаружи засовом и ключами.
Когда Федор пришел в себя, он увидел склонившегося к нему рядового Кривых. Тот смоченной в воде тряпицей вытирал кровь, сочившуюся из разбитого подбородка.
— Вроде бы, зубы целы. Вы, товарищ старший лейтенант, смотрите, к кому обращаетесь. Это вертухай, по-нашему, лагерному. Я уж насмотрелся на эту публику. Он ничего не решает, но зато чуть дай повод, проявляет своё звериное. В вертухаи и набирают откровенных садистов. Нас, то есть заключенных, запугивать. Я за четыре года всю эту «азбуку» усвоил.
Под вечер явился сержант.
— Савельев, на выход. К начальству.
Федор воспрял духом. Разобрались. Отпустят.
Но встретивший его в прокуренном кабинете с решетками на окнах майор, представившийся уполномоченным СМЕРШ Галушко, сразу перечеркнул надежды.
— Плохи твои дела, Савельев, или как тебя там на самом деле. Ничем твои слова не подтвердились.
