Прислуга и работники разошлись по своим хуторам. Вот мы с Ясей и выживали сами.
— На что же вы жили, бедные!? — всплеснула руками хозяйка.
— Вы же спасли мне родной дом. Спасибо.
— Да благодарить надо мужа вашего, ясновельможного князя. Он когда уходил с войском передал мне три тысячи злотых серебром. Вот мы и жили на них первые два года. Потом к нам тайно заехал представник Лондонского правительства. Спрашивал Вас, пани. Я дав место, куда Вас князь услав. Он дав еще тысячу Английских Фунтов. Тоже монетами. Я тайно то у Познани, то у Сьреме у верных людей гроши меняв.
— Тут, великовельможна пани, есть еще один секрет. Хотев бы лично поведать.
— Ты, Збышек, кончай светскость наводить. Не перед панами сидишь. А от советского офицера тайны у меня нет. Говори.
Оказалось, что начальник и главный хирург госпиталя, что занимал имение перед бегством немцев, чех по национальности, не ушел с немцами. Он понял, что войне конец и с фашистами он может найти только смерть, инсценировал свою гибель — мол, взорвался на мине по дороге из штаба. Мотоцикл его и изуродованный труп действительно нашли, да и кто там разбирался во время панического драпа.
— Так вот, пан доктор, на конюшне схован. Просит сдаться у полон пану офицеру и не казнить.
Хозяйка вопросительно посмотрела на представителя победителей.
— Хирург, говорите. Это интересно. Могу мобилизовать, как сдавшегося. Тем более что славянин. Ведите.
Яся вышла и через пять минут в комнату бочком, и часто кланяясь, вошел невысокий, лет пятидесяти, мужчина в пенсне и саквояжем в руке. Сапоги и галифе у него были военные, но сверху был наброшен драный крестьянский зипун.
— Да уж! Замаскировался! — улыбнулся Федор.
— Вилем Зврат, — поклонился он еще раз, — доктор медицины от Пражско медисинско академия. Выпуску одна тысяча трыдцат чвертого року. На немецких документах: Вильхельм Зиберт, оберстлейтнант. Шеф фельдлазаретс дер фюнфте ами.
— Я вижу, инструмент с вами? — Федор показал на саквояж.
— Я, я, — начал доктор на немецком. Потом спохватился:
— Так, пан офицер. Это мий личный набир. Тут усе для хирургу.
— Вот и проверим, — Федор повернулся к хозяйке:
— Я Вам, Екатерина Николаевна, не говорил. Рана меня последняя тревожит. Никак не залечим. Уже месяц как. Может быть, проверим костоправа?
— Так Вы еще и раненный! Что же молчали. Надо было другого за руль сажать. Вам же больно! Сейчас же идите в кухню. Яся поможет. Там тепло и вода горячая есть. Ступайте. Не будем откладывать.
Чех ворчал, что операция в кухне это «фердамт» ужаст, мешая немецкое «черт побери» с чешским. Но потом стал распоряжаться, как привык в госпитале.
Размотав старые бинты и осмотрев рану, он покачал головой.
— Давно нада бы вскрывать. Гнойне мисто. Гангрена не далеко.
Тщательно вымыл руки, прокалил на спиртовке скальпель и положил больного прямо на большой кухонный стол, который Яся накрыла клеенкой.
— Анестезие нет. Будем так. Трпи.
— Доктор, так у тебя вон целая бутылка спирту. Давай сто грамм. Легче будет.
— Найн, воскликнул хирург. Я такого не практиковал никле. Спиритус это есть толко дезинфекция.
— Наливай, доктор. Русские пробовали. Годиться.
— Ну як годен, то держ, — и налил в мензурку ровно сто грамм, до черточки.
Яся дала Федору воды разбавить, но он только запил спирт маленьким глотком воды, посидел на столе пару минут и лег.
— Делай, доктор, дело. Так чтобы больше не повторять.
— Дело знам, — пробурчал лекарь, делая разрез. Потом минут десять возился в ране, что — то резал, скреб, вытаскивал.
— Финале, — объявил он, наконец, шить будем.
— Процесс зашивания Федор уже почти не чувствовал. Впадал от боли в какой — то туман. Голова кружилась.
Наконец он почувствовал резкий запах нашатыря и от неожиданности вскинул голову.
— Тише, болезный, — доктор вернул его голову на стол, — зараз спокойно сядм, ноги до низу. Будем бинтом наклад делат.
И показал ему черный, покрытый гноем, обломок. Величиной тот был с пулеметную пулю. Доктор пояснил.
— Сам плохо, дерво, сук. Металл не нарвав бы так. Древо усе в мкробе. Зараза. Глбко сидев. Тепр усе. Здрав буде.
Потом был легкий ужин и сон в уютной спальне на настоящей кровати, под периной.
Доктора Федор решил оставить в имении. И воспользоваться его услугами, если понадобится. Тот сказал, что швы надо будет снимать через десять дней. А в плен его сдать можно и потом, когда связь наладит.
На прощание княгиня его обняла, как родного, перекрестила православным крестом и наказала появляться у нее в любое время. А наклонившись поближе, шепнула на ушко:
— Если будут благородные офицеры постарше, то привози. Устроим вечер с танцами. Страсть как по обществу скучаю!
Рана заживала быстро. Место наложения швов на третий день перестало болеть. Иногда чесалось. Федор не стал дожидаться отпущенных ему хирургом десяти дней. Торопился ехать в Познань, налаживать связь.
