За спиной у Ханы светились два монитора. Видимо, она пришла в машинное отделение посмотреть, что показывают камеры наблюдения. Там, наверху, дело понемногу шло к закату. Черно-белое изображение на экранах за последние два дня совершенно не изменилось: на одном все та же засохшая трава и редкие деревья вокруг основного выхода, на другом – запасный, заваленный землей. В груди у меня все сжалось – так захотелось оказаться там, снаружи, на свежем воздухе. Закрадывалась шальная мысль: а вдруг на экране покажутся фигуры спасателей?
…Разумеется, этого не случилось. Единственным движением оставалось порханье каких-то мелких птичек вроде воробьев.
– Хана, ты что-нибудь ела?
– Не могу. Ни кусочка не могу проглотить.
Говоря это, она достала из кармана пакетик желейных конфет, купленный по дороге сюда и до сих пор так и не распечатанный. Видимо, рассчитывала подкрепиться хотя бы ими, если совсем не будет хотеться консервов, но и сладости в горло не лезли.
С тех пор, как погибла Саяка, аппетит отбило не только у Ханы – вполне возможно, у всех, кто остался в живых. После увиденного требовалось время, чтобы прийти в себя и снова думать о еде.
– Когда смотрю на них, плакать хочется, – сказала Хана, водя пальцем по упаковке, где на ярком фоне веселились мультяшные зверьки. Дизайнер наверняка и представить себе не мог, что его произведение окажется в руках человека, который заперт в заливаемом водой подземелье и к тому же практически стал свидетелем убийства.
Мне вспомнилось, как в младшей школе я особенно тяжело переживал нагоняи от учителей, если в этот момент на мне была одежда с принтами любимых персонажей, и потому специально надевал простые однотонные футболки, когда подозревал, что меня будут ругать.
– Но ведь Саяка особо не мучилась, да? Наверное, ей было ужасно страшно, но она же быстро умерла – ну, минута там, чуть больше… А голову отрезали, когда она уже мертвая была? – дрожащим голосом спросила Хана.
– Да, наверняка, – ответил я после недолгого размышления.
Не сказать, чтобы Саяка умерла легкой смертью. Жутко было представлять последние секунды ее жизни, когда шею сдавила веревка… И все же – сейчас, когда одного из нас ждала гибель куда более мучительная, ее участь не казалась такой уж пугающей. По крайней мере, ей не пришлось сидеть в запертом помещении и следить, как поднимается вода, в которой предстояло захлебнуться. Если подумать об этом, становилось, пожалуй, немного легче.
Я вспомнил первый вечер здесь, когда мы говорили о худших способах умереть.
Внезапно в голову пришла странная мысль: а вдруг преступник убил Юю и Саяку, считая, что дарит им легкую смерть, и желая избавить от самого страшного?
Разумеется, идея была дурацкой. Да, кто-то останется под землей, но с чего убийца взял, что это будут именно Юя или Саяка? И с какой стати рисковать из-за них самому?
– А что там с водой? – спросила Хана, продолжая теребить носки на ногах.
– Только что начало заливать минус второй этаж. Теперь там только в сапогах можно ходить.
– Да? Ну что ж, все логично. – Она опустила глаза. – Значит, четыре дня осталось?
– Угу.
– И убийцу мы так и не знаем?
На этот вопрос вместо меня ответил Сётаро:
– Пока нет. Просто сузить круг подозреваемых недостаточно. Мы должны быть уверены – вот в чем загвоздка.
– Думаешь, за четыре дня это реально?
– Ну… ничего не могу обещать. Может, и нереально.
Прямой ответ явно не понравился Хане, которая посмотрела на Сётаро с неприязнью. Думаю, он был следующим в ее списке подозреваемых – после семьи Ядзаки. Это было бы вполне закономерно, если ставить в первую очередь на тех, кого плохо знаешь.
– Интересно, как поступят Ядзаки, если мы так и не найдем убийцу за эти четыре дня? – пробормотала она, помолчав.
– В каком смысле?
– Если дойдет до выбора – мне кажется, кто-то из родителей должен остаться… У них ведь ребенок. А если никто отсюда не выберется, то их сын тоже погибнет. Они же хотят его спасти? Как еще это сделать? – Голос Ханы становился все более и более умоляющим.
Нельзя сказать, что я сам об этом не думал. Время шло, убийца был по-прежнему неизвестен… кому-то придется пожертвовать собой. Если представить, что кто-то вызовется добровольно, логично предположить, что это будет один из родителей Хаято – когда поймет, что это единственный способ спасти сына.
И тогда мы все сможем выжить.
Только что Ядзаки требовал не искать убийцу, а думать, как отсюда выбраться, – и прикрывался при этом семьей. Но ведь его слова можно повернуть иначе. Может, выжить должны те, у кого семьи нет? Ведь его сын, Хаято, в каком-то смысле был заложником. Нам даже не нужно прибегать к шантажу, вообще ничего не нужно делать – Ядзаки сам придет к этому выбору.
В кино и манге часто показывают все наоборот: какой-нибудь герой-одиночка жертвует собой ради тех, у кого есть семья или любимый человек. Красивая сказка – но не для нас.
