Меньше всего это было похоже на пригород Торонто, больше на Швейцарию, где мне пришлось прошлым летом провести несколько недель лечения у знакомого Тильды, так как моя жена себе не доверяла мое здоровье – слишком педантичным и требовательным врачом она сделалась за годы своей клинической практики. Поэтому доверила моё капризное сердце своему другу – профессору Штепсу из Берна. Поездка была малоприятной, и дело не в моей патологической нелюбви ко всем людям в белых халатах, а в том, что я постоянно пытался найти в их общении нежные интонации, чтобы как ревнивый муж предъявить факты, подтверждающие мои догадки относительно их сомнительно крепкой дружбы. Но ни одного повода не было, они общались даже более сдержанно, чем обычно. Тильда часто плакала, но взяв себя в руки, как истинный специалист пыталась на пальцах объяснить мой диагноз и все тысячу вариантов моего спасения.
Конечно, я не слушал. Смотрел на свою жену, сидя на жёстком матрасе кровати гостиничного номера, в руках сжимая бокал красного сухого, выторговав его у Тильды взамен на полное соблюдение всех не слишком нежных лечебных процедур. Смотрел на её непривычно спутавшиеся небрежные волосы, часть из них прилипла к мокрым от недавних слёз щекам, яркие губы (не от макияжа, а нервно искусанные), сосредоточенные глаза, но беспомощно проскальзывающий взгляд в поисках ответа. И снова разговор, утешения, взлёты и падения. Я просто откидывался назад, успевая поставить бокал на журнальный столик, и рассматривал заснеженные вершины Альп в панорамное окно. Тильда тихонько садилась рядом запуская свои длинные пальцы в мои волосы, продолжая меня успокаивать. Я закрывал глаза, не в силах больше заставлять её быть сильной, брал всё в свои руки. Потом были наши поцелуи с привкусом горечи солёных слёз, спасительные для меня и лечащие её. Она отдавала больше, чем я мог взять. Я брал только то, что видел на поверхности – избыток её чувств, чтобы она в них не утонула. Я никогда не интересовался её глубиной, не проверял, смогу ли раствориться в ней полностью – слишком скупым на себя я был. Почему был? Я же ещё есть, живой, значит есть шанс всё исправить.
От моих мыслей меня отвлёк резкий крик.
– Ну, чего мы ждём? Поехали, Моника вытрясет всю душу из меня, если мы не успеем к обеду. Моя старуха всю ночь готовилась к твоему приезду. Кевин, поехали, – потом сквозь зубы недовольно, но снисходительно добавил, – Харви моё имя, запомни это, сопляк.
Городок был невыдающийся. Несколько улиц с лавками, ратушей, административными зданиями, несколько с жилыми домами, и было видно яркую черепицу на склонах гор, где также стояли дома. Серпантины дорог уходили далеко к самым вершинам, скрывая свои извилистые опасные повороты в гуще пёстрых крон деревьев. Все улицы были достаточно пустынны, хотя это для меня они "достаточно", а для кого-то, кто более общителен и приветлив, этот город показался бы на первый взгляд вымершим.
Я выполнял все указания своего штурмана. Харви путал право и лево, объяснял мне непонятными, по его мнению, общеизвестными указателями: "где лавка хромой Джулии – поверни за угол, у развала притормози, потом резкий поворот там, где синий забор", и тому подобные магические места, с которыми до сегодняшнего дня я не был знаком.
Общими усилиями мы добрались до его жилья через полчаса, как покинули больницу. Как и прочие, дом был одноэтажный, с небольшим крыльцом, огородом и привычным уже моему взгляду обязательном атрибутом – приставленной к дому высокой лестницей, обвитой дикой розой. Примитивная солидарность жителей городка.
У дома занятая связыванием сухих прутьев в большие охапки высокая бабушка с тонкими чертами лица, седыми волосами, аккуратно собранными в пучок, в цветастом летнем сарафане поверх просторной льняной блузы, напевала что-то оптимистичное.
Показав, где припарковаться (если оставление машины перед дверью можно было назвать парковкой), Харви почти на ходу выскочил, и небрежно бросив взгляд на женщину, ушёл в дом. Видимо, ноги не соглашались больше держать его неблагодарное тело.
– Кевин, принеси пожалуйста верёвку, вон под каштаном, видишь, в коробке? – дождавшись, пока выйдя из машины, я подойду к ней, старушка решила, что ещё одна пара рук ей не помешает. Наверное, это и есть та самая, по словам Харви, грозная и сварливая Моника. Но с этим я не согласен – бабушка показалась мне очень милой, деловитой и приветливой.
Поэтому будучи уверенным, что моя помощь будет взаимно вознаграждена, я достал катушку с нитками и отнёс женщине. Она ловко перевязала прутья, и лёгким движением оторвав верёвку, приставила к дому этот минималистичный букет.
– Пойдём в дом, я сварила сумасшедший суп с курицей и ароматными побегами чеснока, и ещё гренки с апельсиновым вареньем к душистому чаю. Напомни, какие травы тебе заварить – сам понимаешь, в моём возрасте всего не упомнишь, – Моника виновато улыбнулась и по-хозяйски стала расставлять приборы на небольшом круглом столе, наряженном лиловой плотной скатертью.
