И чем ближе подъезжал Рольф к усадьбе, тем сильнее грызла его тревога, и темнело в глазах. Работники при его появлении пресекали разговоры и устремляли глаза в землю. Рольф хотел уж было взять парочку за шиворот да встряхнуть как следует (как учил незабвенный Сверрир Хагенсон), но тут сердце едва не выскочило из груди. От неожиданности.
Ибо взор его сошёлся со взором брата.
— Вернулся, — сплюнул Стурле Ингварсон, средний сын хозяина. — И неплохо вернулся, как поглядеть. Только припозднился малость. Знаешь, ты ведь был её любимчиком.
Свет погас. На миг. И лёд вошёл в жилы.
— Когда?.. — прошептал Рольф.
— В конце зимы подхватила чахотку, — Стурле взял под уздцы осла и повел к загонам. — Не мучилась почти. Недели две кровью покашляла, и всё. Сегодня девять дней, как мы положили в курган нашу матушку. Девять дней, как Сванхильд дочь Дюггви ушла в Страну Предков.
Рольф снял берет. Ветер коснулся кудрей. Ветер пахнул горечью. Вот и всё. Не пригодится больше Сванхильд та парчовая шаль, что Рольф выторговал в Хлордвике. И янтарные бусы, и золотые браслеты, и колечко с аметистом… Мёртвой матери не нужны подарки богатого сына.
А Стурле приговаривал:
— Она звала тебя перед смертью. Мы все были рядом. Отец, девочки, я с Харриком, даже старый Скулле-сказочник. А матушка звала тебя, любимого сыночка. А ей тяжело было звать. Она задыхалась. А ты валандался неизвестно где, пиво хлестал, девок портил…
— Стурле, закрой рот, — предупредил Рольф. Стыд палил жаром лицо, в горле застрял тугой ком горечи, но всё пожирал чёрный огонь ненависти, когда брат смотрел брату в глаза. Глаза, столь похожие на очи старого Ингвара.
— Не дорос ты мне рот затыкать, — огрызнулся Стурле. — Иди в дом, а я позабочусь о твоём долге нашему роду. Хорошие овечки, пушистые…
— Нашему роду?! — вскипел Рольф. — Моём долге НАШЕМУ роду, Стурле?!
— Не ори, не у себя дома, — ядовито усмехнулся Стурле. — Спроси отца…
— Харрик где? — буркнул Рольф устало. Ему отчего-то вдруг страшно расхотелось с кем-либо о чем-либо спорить. Упасть бы в стог сена и забыться сном на девять долгих ночей…
— Уехал. Утром сегодня. Будет к Сетрену.
Рольф собрался с духом, слез с коня и вошёл под родной кров…
Отец так ничего ему и не сказал. Старик лежал на кровати — на той самой, где умерла его супруга, — и безмолвно глядел перед собой. А Рольф стоял напротив и смотрел ему в глаза. И казалось ему, что серые глыбы плавучего льда давят на грудь, медленно, торжественно идут вперед, над тобой, срывая с земли, вырывая с корнем, раскатывая в ошмётки и швыряя прочь. И вот тебя нет уже, Рольф Золотые Кудри, нет, и не было, и не будет, и ветер не помнит твоего имени, и не споёт о тебе, а твои подарки… меньше стоят они, чем грязь, которую месят мотыгами работники твоего отца. Ингвар Хельгасон молчал. Тяжело, презрительно, жутко. И его младший сын молчал. А что было говорить. Хотела бы жить Сванхильд-хозяйка — жила бы. Да только исчез младшенький, непутёвый. Тот, за кого сильнее всех болело сердце.
Рольф безмолвно вытащил нож — подарок Харрика. Вздохнул. И вбил на полдлины в стену.
"Прощай, отец. Прощай, мой дом, мой Вирсингард. Буду умирать — нож поржавеет. Пусть бы вы не горевали, как матушка, а пировали и радовались. Ибо для воина нет лучшей доли, чем славная гибель".
Так промолвил Рольф Ингварсон в сердце своём. И удалился из дому. И больше никогда не возвращался в усадьбу своих предков…
Ночь он провёл на могиле матери. Сначала просто сидел, слушая ночь. Потом тихонько, горько заплакал, обнимая холодный рунный камень. И, уже засыпая, вдруг ощутил, что камень — тёплый, как ладони матушки.
Вернувшись в Скарборг, Рольф сразу же разыскал Гаута, которого после Вильме сделали тысячником:
— Дайте мне задание. Сложное, опасное, трудное. Такое, чтоб я со своим десятком справился. Наверняка что-нибудь да есть…
Гаут вздохнул и отправил его к магистру. Ну а великий магистр познакомил его с человеком по имени Олаф Падающий Молот. Этот седой берсерк, бородатый колдун с расплющенным носом заседал в Золотом Совете; а Золотой Совет правил миром людей. И Олаф сказал:
— Да, у меня есть для тебя задание.
Так Рольф Ингварсон впервые оказался у Девятого Замка. И выл горный ветер, и смеялись призраки, и плакали птицы с отрезанными крыльями. И отворились врата Девятого Замка, но Рольф не нашёл в себе решимости войти. Хоть и не в том было задание Олафа. И чувство ужаса, что превыше гордости и боли, превыше долга и любви — осталось в нём навсегда. Как осколок ледяного зеркала троллей, как обломок ржавой стрелы, как взор Ардвиса-сейтона.
Он лежал на земле, пронзённый копьём. Он не помнил, кто и как его убил. Боли не было. Не было ничего. Только туман вокруг.
Наконец он поднялся, осмотрелся. Густой болотный туман, в котором темнели силуэты — то ли деревья, то ли скалы. И странное чувство охватило его, когда он поднял глаза к небу. Казалось, не чистое небо над головой, только каменный непроницаемый свод. Тяжёлый, точно рунный камень на могиле матери.
