— Спасибо за помощь, Стас, до завтра, я буду тебя ждать! — и стала подниматься по ступенькам крыльца, чтобы открыть дверь в коридор. И уже оттуда наблюдала, как он неохотно уходит по тропинке.
А потом снова вышла на улицу, чтобы почти упасть на ближайшую скамейку. Не могла я идти со своей бедой в комнату, где еще не спали девчонки. Не хочу, чтобы они меня видели такой сломленной.
Никто не виноват, что в этот день мой привычный мир рухнул в очередной раз. Взорвался яркой звездой, фейерверком, яркость которого окончательно расплавила мои розовые очки, оставив ожоги не только на лице. Моя душа в этот злополучный день сгорела тоже, не пережив понимания, что в действительности я никому не нужна, этот мир отторгает меня за мою внешность и происхождение. Вспомнила, как кривился в усмешке тот недавний мерзавец, считая свое гадкое предложение тр*хнуть меня, некрасивую девчонку, очень заманчивым и престижным. Под его взглядом я чувствовала себя кем-то чужеродным, противным, мной брезговали, даже не пытаясь рассмотреть, а какая ты на самом деле. Некрасивая гусеница никогда не сможет никого заинтересовать своей уродливостью, превратившись потом в красивую бабочку. Никто не ждет, когда настанет это "потом", оно никому не нужно, от страшил не ожидают такой подлянки, как превращение в эфемерную фею. Причем здесь красота души и ум, что ты там себе нафантазировала, идиотка? Говорят, что встречают по одежке, так вот же, твое тело это и есть "одежка", видная всем. И никому нет дела до того, что там у тебя внутри. Дура, какие на*рен сказки, очнись — вот она реальная жизнь, неужели все происходящее с тобой и Тимом, так ничему и не научило! На самом деле, в жизни бывает совсем по-другому. Толстая неповоротливая гусеница вызывает только отвращение к себе, брезгливость и желание раздавить, избавляя мир от такого мерзкого убожества. Да при этом постараться не запачкаться от брызнувшей во все стороны противной слизи.
Меня ощутимо трясло и разрывало на части, но по давней детдомовской привычке, вбитой кровью и синяками, внешне я была бесстрастна и спокойна, зная, что иначе будет только хуже. Нельзя никому показывать свой страх и слабость жертвы, безжалостно добьют и разорвут на мелкие клочки. Поэтому необходимо собрать себя в кучу и заставить сейчас не думать о том, что случилось. На мысли будет другое время, сейчас инстинкт работал на одно, что надо уйти в укромное место, чтобы прийти в себя от невыносимой боли, где никто не увидит, не достанет. Так смертельно раненое животное, молча, принимает свою участь, поворачиваясь к своему мучителю спиной и начиная последний в жизни путь, стараясь отползти подальше — в тишину и покой, который скоро наступит. Ему уже нечего терять, оно практически закончило свой путь на земле, осталось только пережить агонию ухода. Правда и тут бывает засада, эта смертельная агония у всех бывает разная по времени, поэтому и не страшно поворачиваться спиной, может тебе повезет, и тебя пришибут без последних мучений. Страшно умирать в одиночестве, но большинство так и уходит, надеясь, что, может, по ту сторону грани, его, все же, ждет что-то светлое и доброе.
По-моему, человеческая раса давно прогнила. Не хочу жить в таком обществе. Здесь только одни запреты, лицемерие, законы, все для слабых, нищих, для людей второго сорта.
Я сидела, пока в комнатах не погас огонь, и только потом поднялась со скамейки. Как я шла до комнаты я никогда не вспомню. Просто вынырнула, как из толщи воды ночью, обнаружив себя лежащей на неразобранной кровати. Вспомнив, как противно шарили по телу чужие руки, ощутила приступ гадливости и желание немедленно смыть с тела следы прикосновений. И плевать, что ночь, не смогу уснуть, чувствуя себя грязной до невозможности. Тело невыносимо зачесалось и, схватив банные принадлежности и полотенце, быстро побежала в душевые кабины.
Я с ожесточением терла тело мочалкой, но ощущение чистоты не приходило. Чувствовала, как саднят содранные участки, но не могла остановиться. Если бы могла, сняла бы с себя кожу, но с каждой минутой, с паническим ужасом понимала, что грязь не на теле, она сквозь поры и кровь проникла внутрь, пятная меня черными уродливыми кляксами, которые не смыть, и не вывести никаким шампунем. Они видны всем, они мое проклятие, жить с которым невозможно, да и не хочу.
