– Матвей Александрович!
– Вылезай, если холодная!
– О-го-го! Ой, я щас умру! – видимо Надя потихоньку входила в воду.
– Ещё бы, – тихо сыронизировал Маринин, и, затушив окурок, накрыл его сверху камушком.
На самом деле, он бы с удовольствием окунулся, но вероятная близость Нади, и если она, действительно, была, в чём мать родила, хоть и щекотала воображение, но больше всё-таки сдерживала.
– Ты там живая?
– Что?
– Живая…. Ничего! Ты плавать-то умеешь?
– Я всё умею!
– Кто бы сомневался…, – и, зевнув, лёг, как любил, на бок, и задремал.
– Глаза слиплись, что ли? – подумал он, и, присмотревшись, увидел чью-то коленку, в сантиметрах двадцати от своего лица.
– Я всё, Матвей Александрович, – словно боясь разбудить, прошептала Надя, сидя на корточках и глядя сверху вниз.
Маринин сел, быстро осмотрел её. Обрадовался, что одетая, и пошёл к воде умываться.
Туман рассеивался, и лес был уже не таким таинственным, но зато Надя хорошо видела Матвея Александровича.
– Матвей Александрович,… – сказала она и сделала паузу, чтобы он спросил: «Что?»
– Что?
– А можно я останусь здесь, у Вас…, – и опять врезалась в него.
– В каком смысле?
– Ну, здесь, у Вас дома. Всё равно тут никто не живёт, а я могу….
– Нет! – Маринин прибавил шаг, наконец-то осознав, что попался.
– Матвей Александрович, – почти бежала за ним Надя, – Матвей Александрович, никто не узнает, я никому не скажу, честно!
Маринин остановился и строго посмотрел Наде в глаза.
– Ты ещё ребёнок, а ребёнок должен жить со взрослыми, под присмотром взрослых. Понимаешь? И то, что ты оказалась здесь, это чистая случайность, и совсем не означает, что ты можешь здесь жить.
– Опять обиделся, – решила Надя, когда Матвей Александрович взял бензиновую косу и, не сказав ни слова, пошёл на огород. Монотонный жужжащий звук, работающей косы, порядком поднадоел, пока она собирала вишню – ей тоже хотелось сделать что-то полезное, и чтобы Матвей Александрович её простил.
Глава тринадцатая
Маринин лёг спать, но по факту, покурить. Он решил, что с утра отвезёт Надю в центр, потом поедет к Рите, а оттуда к шести на вокзал за женой и дочкой.
Проснулся от резкого шума. Поднял голову, прислушался. Дверь в комнату была открыта, видимо, сквозняк.
– Надя, ты?
– Я…, – донеслось из коридора.
– Почему не спишь?
– Я в туалет хочу.
– Понятно, – промычал сам себе и уткнулся в подушку.
– Можно?
– Что? – снова поднял голову.
– В туалет, можно?
– Ну, конечно….
Утром Маринин обнаружил, что Надя ушла.
Он не стал ждать её возвращения, прекрасно понимая, что эта хитрая лиса затаилась и ждёт его отъезда. Собственно, он уже ничего не мог изменить в данной ситуации. Надя знала, что хозяин этого пустующего дома, если и поймает её здесь, максимум, что сделает – отправит в центр реабилитации, из которого она прямым ходом направится сюда.
Насыпал коту корма с запасом и налил молока, оставшиеся полбанки поставил на стол в летней кухне, которая не запиралась, и в которой, видимо, намеревалась жить-нетужить Надя.
– Есть захочет, прибежит, – решил Маринин, и, убедив самого себя, что всё происходящее в доме в его отсутствие, его не касается, дальше действовал согласно плану: Рита – вокзал – сон.
Глава четырнадцатая
По случаю дня рождения старшего (во всех смыслах) инспектора в одном из кабинетов собралось всё немногочисленное Отделение по работе с несовершеннолетними и сотрудники бухгалтерии. Опаздывал только Маринин.
Полные ноги, выпирающие из туфель, короткая стрижка из редеющих волос, массивные янтарные бусы, помада цвета гербицидной моркови, стойкий запах пудры и лучший в мире «тормозок» – малая часть того, чем могла похвастаться виновница торжества. Она была в том возрасте, когда, железно, есть внук или внучка, гормональный сдвиг и шутки на тему основного инстинкта доставляют невообразимое удовольствие, даже если шутят над тобой, главное, чтобы шутником был мужчина, желательно, молодой. В данном случае, это Вадим Высочин, «первая фуражка», не работавший под руководством Маринина, но с удовольствием живший с его женской частью (все, кроме опаздывающего начальника), что называется, одной жизнью.
Высочин мастерски откупорил бутылку и разлил полусухую пену в гуттаперчевые пластиковые стаканчики.
– Поздравляю Вас, любимая моя, Настасья Семённа!
Что пожелать Вам в этом году?
Счастье, удачи, и всю лабуду?
Нет, я Вам желаю, милая, впредь,
Больше «хочу!» и не терпеть!
Не терпеть произвол от начальника-гада,
Не терпеть, если хочется шоколада.
Не терпеть! Вот девиз: «Не терпеть!»
А больше хотеть и больше иметь!
Смех взорвал кабинет и расплылся по коридору здания, затихшего на время обеденного перерыва. Маринин улыбнулся, зная источник позитива, и открыл дверь в кабинет, откуда «пахнуло» хмельной женской разноголосицей, перекрикиваемой уверенным мужским баритоном.
– О, высокое начальство! – сдал Высочин. Все обернулись.
Пока Маринин протискивался к имениннице, ему в руки сунули стаканчик с шампанским. Он пожелал ту самую стандартную лабуду, от которой открестился Высочин, компенсировав это искренней и немного смущённой улыбкой.
