Маринин кашлянул и, свернув шальные фантазии, взял со стола чек, выпавший или выложенный Надей, и принялся его складывать, старательно проглаживая сгибы, а Надя, пользуясь его смущением, смотрела и, молча, ликовала.
– Телефон. Матвей Александрович, телефон, – тихо, но максимально ровно, чтобы не выдать волнение, сказала Надя.
Он подорвался с места, по-прежнему, не глядя на неё, и быстро вышел.
Телефон лежал на краю кровати, и чтобы до него дотянуться, Маринин плюхнулся и ощутил всем телом расслабляющую мягкость.
– Матвей, ты где? – раздался сердито-тревожный голос Кати, как только он вышел на связь. – В деревне?
– Ну, да, а где ещё? – попытался отшутиться Маринин, вдруг вспомнив, что не предупредил жену.
– Ну, да! А предупредить меня было очень трудно, правда?
– Катюш, прости, я что-то замотался….
– Маринин, а в честь какого это праздника ты пьяный?
– Да, какой праздник, Кать? Я же говорю, устал, замотался, просто решил расслабиться.
– Ты один?
– Ну, а с кем ещё?
– А то ты не знаешь?
– Нет.
– Да-да, – она помолчала, видимо совладав с собой, и спросила, – в доме всё нормально?
– Да, всё отлично!
– Хорошо. Пока.
– Пока, Катюша.
– Матвей!
– Что?
– В постели не кури.
– А-а, ладно. Без проблем.
– Надеюсь. Всё, пока.
– Пока.
Телефон выпал из ослабшей руки на кровать, и он, не сопротивляясь желанию поспать, уткнулся головой в одеяло.
– Матвей Александрович….
Донеслось как из тумана, и, подняв голову, он увидел окно. Перевернулся на спину и сел.
– Иду.
И он действительно пошёл, но не с первой попытки, и неуверенно и витиевато.
После ужина, за которым Маринин снова выпил, а Надя по большей части молчала и по необходимости односложно отвечала на его вопросы и рассуждения, она вышла на улицу, а он отправился спать.
Глава двадцатая
Оклемался Маринин только к вечеру субботы.
Найдя на кухне, чем подкрепиться и опохмелится, и не найдя Нади, снова пошёл спать, но не уснул, а принялся ждать – хотелось поговорить и просто на неё посмотреть. Всё-таки задремал, и вдруг проснувшись, громко позвал.
– Надя! Надь! Иди сюда!
Она заглянула в комнату.
– Проходи. Не бойся, я не буйный.
Надя села в кресло по диагонали от Маринина, который почти лежал на кровати, облокотившись на подушки и вытянув ноги.
– Что делала?
– Ничего. На лавочке сидела.
– Почему меня не позвала? – обиделся Маринин.
– Вы же спали.
– Спал, да…. Я вообще сова, поздно ложусь.
– И я, – улыбнулась Надя.
– Ну и что мы будем делать? Угукать или мышей ловить?
Надя легко рассмеялась. Она была по-прежнему в сарафане и босая, и сидела немного скручено, уперев локти в правый подлокотник.
– Ты, кстати, мышей боишься?
– Не знаю, нет, наверное.
– Молодец! А кого боишься?
– Пьяных мужиков! – хотелось ответить.
– Собак, пауков, змей…? – допытывался он.
– Всех боюсь.
– А змей?
– Ачтоздесьестьзмеи?
– Конечно.
– ИВыихвидели?
– Ияих, ионименя.
Надяполупалаглазами.
– Я их подкармливаю, иногда. Очень любят сладкое, особенно печенье, "Земляничное".
– Ой, Вы меня специально пугаете…, – улыбнувшись, Надя отмахнулась, деловито закинула ногу на ногу. – Типа, я не знаю, что змеи едят мышей, лягушек, воробьёв....
– Откуда ты знаешь?
– В школе учусь.
– А! А кто первый в космос полетел? – он силился «съесть» улыбку, но она пролезала наружу.
– Маринин Матвей Александрович, – спокойно ответила Надя, глядя на него.
– Ответ не верный. Во времена Сталина, тебя бы за такое.... Кстати, ты знаешь, кто такой Сталин?
– Дядька с усами и трубкой. Но он умер раньше, чем человек в космос полетел.
– Не получилось тебя запутать! – он вроде как недовольно прицыкнул, и помолчал немного. – А я вот как раз в детстве сов-то и боялся.
– Кого?
– Ну, сов. Совы, вот, как мы с тобой. Совы.
Надя понимающе улыбнулась.
– Короче, был случай, такой, своеобразный, – начал Маринин, и «своеобразно» крутанул пальцами руки. – Короче, – он слегка поправил свою позу, сев ровнее, – мне лет десять было. Иду в баню, открываю дверь, а там сидит нечто, сидит и на меня таращится. Я дверь захлопнул и как дал дёру! – Маринин искренне рассмеялся, и голос, прерываемый сентиментальными всплесками, был заразительно неровен.
История показалась Наде такой жизненной и откровенной, что она даже простила Матвею Александровичу его хмельное состояние.
– Это была сова?
– Сова! – и он выпучил глаза, охотно изображая птицу, словно сдавал вступительные экзамены в театральный институт. – Батя её вытащил, за лапы взял, и вытащил. Они же днём плохо видят, щурятся, – и он прищурился, – но испугался я тогда до одури. Надо мной потом все ржали, придурки, – с давно прощённой, но не забытой обидой, сказал Матвей Александрович, глядя на жёлтую серединку одеяльного цветка.
– Ой, вообще, столько забавного было! Вот, например, у меня отец был, очень строгий…, – начал Матвей Александрович, но вдруг замолчал и, уставившись всё в туже серединку цветка, задумался. Он вдруг подумал, что Наде будет, не совсем интересно, вернее, совсем, не интересно, слушать про его отца.
