И как только он выбрался с грунтовки на трассу, понял, что зря уехал. Поторопился. Катя будет весь вечер стонать про малину и рыночную воровку. Потом всем позвонит и всем расскажет, и если ей кто-нибудь позвонит, и им расскажет. Потом примется сверлить темой о продаже дома. Ехать к Рите тоже не хотелось, а здесь тишина и покой. Ну, и Надя.
Он посмотрел на часы – до конца рабочего дня меньше часа. Притормозил, дожидаясь, пока проедет встречная машина, и уже собирался развернуться, но зазвонил телефон.
– Дом в порядке, всё на месте.
– Слава Богу! А малина? Наша?
– Думаю, да.
– Я так и знала. Ты уже домой?
– Да, я тут, подумал…, наверное, останусь. Вдруг кто нагрянет, – замялся Маринин и съехал на обочину.
– Нет. Давай, домой.
– Не, ну, ты же сама говорила, что надо ловить, опознавать, и тут же, давай домой…!
– Маринин, ты думаешь, я не знаю, что ты к цапле своей уже собрался?! Значит, так, либо ты сейчас же едешь домой или можешь вообще больше не приезжать!
– Заманчиво, – заключил он в отрывистые поддакивающие гудки, и, выехав на дорогу, продолжил движение в прежнем направлении. – На себя посмотри. Цапля.
Глава восемнадцатая
Каждый год Маринин уходил в отпуск в середине июля. В этот раз, как впрочем, и последние лет …цать, он планировал зависнуть в деревне, поэтому оставлять Надю в доме, больше чем на неделю, не собирался. Если бы не одно «но».
В пятницу утром, подойдя к кабинету, Маринин услышал, как разрывается рабочий телефон. Он замолкал на несколько секунд и трезвонил снова.
– Маринин….
– Александр Матвеич, ой…, Матвей Александрович, у нас ЧП, – прозвучал в трубке измученный бальзаковский голос.
Тянуло на дождь. Серая хмарь заранее, не дожидаясь осадков, капала на мозги.
Тормоза полицейского УАЗика скрипнули у крыльца небольшого двухэтажного здания (бывшего детского сада), недавно обшитого бежевым и коричневым сайдингом. На огороженной территории располагалась «спонсорская» детская площадка и хоккейная коробка, смиренно ожидающая своего часа.
В кабинетике директора Социально-реабилитационного центра был аншлаг – ни одного свободного стула.
– Он хочет поговорить с Вами, Матвей Александрович, – тихо сказал бальзаковский голос, принадлежащий опухшему от слёз лицу. – Это Джабиев Егор, помните? – как прилежная ученица Ирина Николаевна встала из-за стола.
Собравшиеся посмотрели на Маринина, утвердительно кивнувшего и стоявшего практически на пороге.
– Где он?
– В карцере.
Ирина Николаевна с опаской глянула на недовольно поёрзавшего на стуле, молодого мужчину в приличном костюме.
– Я бы хотел присутствовать при разговоре, – уведомил Уполномоченный по правам ребёнка, собиравшегося выйти Маринина.
– Я только «за», Дмитрий Сергеевич.
Мужчина протаранил пол ножками стула и, прижав к себе кожаную папку, чтобы не задеть сидевшего рядом, поспешил за Марининым. Ирина Николаевна подняла руки до уровня головы, будто собиралась просить помощи у Высших сил, но в последний момент передумала, и устало и грузно опустилась в кресло.
– Здравствуй, Егор, мы пришли…, – начал Уполномоченный.
– Я буду разговаривать только с Матвей Александрычем! – прогорланил плечистый парень в длинных джинсовых шортах и чёрной майке и вскочил с кровати. Его некрасивое кривоватое лицо, с полу прикрытыми, ленивыми глазами, имело недовольное и наглое выражение.
– Егор, я Уполномоченный по правам ребёнка, я обязан присутствовать. Я защищаю твои интересы, понимаешь?
Маринин стоял у стены и, молча, наблюдал. Ему совершенно не хотелось разговаривать с этим поганцем, ни с глазу на глаз, ни в присутствии Уполномоченного.
Как только Дмитрий Сергеевич вышел, Егор бросился к Маринину.
– Матвей Александрыч, пожалуйста, помогите! Это всё она, понимаете? Она сама хотела, сама! Я бы….
– Сядь, – шипя, процедил Маринин.
Будто врезавшись, пацан попятился и сел на кровать. Маринин прошёлся до окна, на котором красовалась белая решётка. Он стоял, смотрел и молчал, а пацан нервничал и, не выдержав гнетущего ожидания, снова подскочил к нему.
– Ну, Вы, же понимаете, она сама, сама, – отчаянно врал подросток, искренне веря в свои слова. – Она хотела сама….
– Чего хотела? – не выдержал Маринин и посмотрел с нескрываемым желанием размазать его по стенке.
Парень поёжился.
– Ну, как…?
– Чего?! Чтобы ты всё ей разодрал?! – он зло напирал на трясущегося Егора, незаметно для себя перейдя на крик и наступив на босую ногу. – Ей ведь для полного счастья только тебя с твоим штырём не хватало!
– Я всё, – уведомил Маринин, ворвавшегося в карцер Дмитрия Сергеевича, и направился к двери.
– Матвей Александрыч! Матвей Александрыч! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь! Матвей Александрович! – пацан, подвывая, истерично вопил и, упав на колени бил рукой об пол.
Немного распогодилось. Тучи лениво расползались, но солнце всё ещё было скрыто за огромными «ватными» кусками.
Ирина Николаевна нашла Маринина на крыльце у служебного входа. Он курил и равнодушно наблюдал за серой белкой, суетливо бегающей по лишь ей одной известной ломаной траектории от дерева к забору.
– Как девочка? – спросил Маринин.
