Дверь распахивается. В кафе врываются трое солдат. На головах шлемы, в руках автоматы. Я напрягаюсь.
– Быстро! – шепчет Ханни и прячет пистолет под скамью.
Достаточно ли здесь темно? Неужели ее браунинг правда никто не заметит? Но другого выхода нет. Едва я успеваю последовать ее примеру, как солдаты уже рассыпаются по помещению. Ханни громко смеется и откидывается на спинку скамьи. Я подношу рюмку к губам и изображаю глупую улыбку.
– Карл! Карл! Liebchen![52] – смеется Ханни.
Она медленно, покачиваясь, встает, хватается за стол и, притворяясь в стельку пьяной, валится прямо на ближайшего солдата. В уголке ее губ пузырится слюна.
«Карл» на вид совсем молоденький, юноша с гладкими щеками, а не мужчина.
– Nein! – громко кричу я, черпая силы в йеневере. – Das ist méín Karlchen![53]
Я вспоминаю отца, с трудом поднимаюсь на ноги, покачиваюсь из стороны в сторону и цепляюсь за Карлхена, чтобы удержаться на ногах.
Мы хохочем как сумасшедшие. Размахиваем поддельными удостоверениями личности у Карлхена перед носом. Пытаемся его поцеловать. Мои жирные от помады губы касаются его щеки и оставляют розовый отпечаток. Ханни кладет руку ему на ширинку, и он смущенно отталкивает нас. Пошатываясь, мы заходимся в новом приступе хохота и снова вешаемся на солдата.
Между тем, краем глаза посматривая в окно, я вижу, что мимо несутся все новые автомобили, мотоциклы с люльками, полицейские в шлемах.
Один из солдат спрашивает что-то у бармена. Тот теребит полотенце, мотает головой. Вот и молодец.
Я прижимаюсь головой к груди нашего бедняги Карлхена, к грубой ткани его гимнастерки.
– Mein… Karrel… Karrelchen[54], – заплетающимся языком бормочу я. В точности так порой говорил – лопотал – мой отец, и мама выставляла его за дверь.
Парень резко отталкивает нас, поворачивается к сидящим за стойкой и проверяет оставшиеся документы. Мы с Ханни разочарованно надуваем губы и кричим ему в спину:
– Ach, komm mal zurück, Karlchen![55]
И вот фрицы уходят. Мы машем им вслед.
– Auf Wiedersehen, Karlchen![56]
Как только за дверь выходит последний солдат, мы с Ханни падаем на скамьи. Улыбки сползают с наших лиц. Я вдруг чувствую себя страшно усталой. Кажется, вот-вот грохнусь в обморок.
– Не вздумай! – Ханни выплескивает остатки воды из своей рюмки мне в лицо.
– Мне уже лучше.
Один из посетителей встает, кладет на стойку горсть монет и уходит. Ханни провожает его серьезным взглядом.
– Нам пора, – говорит она.
Я как можно более незаметно засовываю пистолет обратно в карман пальто.
Вскоре мы снова едем вдоль Лейдсеварт. Теперь помедленней. Нерешительно. Повсюду контрольно-пропускные пункты. Мы сворачиваем на оживленную улицу и двигаемся по ней в направлении Брауэрсварт. Проезжая мимо длинной очереди в пекарню, я втягиваю голову в плечи. Вид у меня как у немецкой подстилки: густо подведенные веки, толстый слой помады. Я стыдливо прячу глаза.
– А это случайно не?.. – вдруг говорит Ханни.
От неожиданности мое глупое сердце радостно вздрагивает. Даже в толпе я сразу узнаю Петера. Это и правда он.
– Нет! – вскрикиваю я.
Только не здесь, не сейчас, я не хочу его видеть! Не с таким размалеванным лицом!
Но Ханни, конечно, не про Петера. Она ведь его совсем не знает.
– Да-да, – говорит она и показывает на угол Брауэрсварт, где стоит КПП. – Вон он! Наш Карлхен.
Ах, Карлхен! Мы едем прямиком к нему. Нет, не прямиком. Вихляя по проезжей части. Между делом я молюсь, чтобы Петер меня не заметил. Пожалуйста, ну пожалуйста…
Юный солдат поначалу хочет остановить нас, но, узнав, заливается краской. У него на щеке все еще алеет полустертый отпечаток моих губ.
– Ура! – кричит Ханни. – Карлхен! – Она спешивается.
– Mein liebes Karlchen![57] – визжу я и посылаю ему воздушный поцелуй.
Он раздраженно машет, мол, проваливайте отсюда. И пропускает, не проверив документов.
– Не поедем на новые адреса, – предлагает Ханни. – Никогда не знаешь…
– Хорошо.
Я дорожу каждой ночью, которую не приходится проводить в одиночестве.
У Ханни есть ключ от комнаты одной медсестры в богатом доме неподалеку от католической больницы. К сожалению, от входной двери у нее ключа нет. Приходится звонить, трижды. Наконец дверь медленно открывается.
– Я совсем глухая стала… – раздается скрипучий старушечий голос.
Первым появляется серый узел волос: спина у старухи круглая, как обруч. Она поднимает голову и, увидев нас, пугается. Ее лицо каменеет.
– Мы подруги Карлы, – представляется Ханни. Как всегда, она говорит как дама из высшего общества – в самый раз для этого района, но старуха по-прежнему таращится на нас непонимающе. – Мы медсестры. Как Карла.
– Чего?
– Вот! – Я показываю ей разрешение на велосипед. Тычу пальцем в слово «медсестра».
– Мы с Карлой вместе учились. А в прошлом году мы переехали. – Ханни вынимает из кармана ключ. – Она разрешила нам пользоваться ее комнатой.
Старуха смотрит на ключ, узнает его.
– У Карлы вечерняя смена, – говорит она. – А потом она останется ночевать в больнице. Она не придет…
– Ничего страшного! – кричу я. Тем лучше. – Значит, увидимся с ней завтра.
