– Спасибо, до свидания, – говорю я и сажусь в седло. Но тут же снова слезаю. – У вас поесть не найдется?
Старик идет в дом и возвращается с половиной свеклы и стаканом молока. С пенкой. Жирная пенка – самое вкусное.
Вскоре я, изо всех сил крутя педали, догоняю Трюс. В кармане – половина свеклы.
– Что думаешь? – спрашиваю я, тяжело дыша.
– Арестован! – рявкает Трюс. – Вот что я думаю.
– Серьезно?
Трюс пожимает плечами. Ее глаза слезятся на ветру.
Вскоре я снова еду позади нее. Как всегда, молча.
Почувствовав, что опять пора передохнуть, мы садимся на замерзшую землю на обочине. Нас быстро сковывает холод. Мы встаем и прислоняемся к стволу дерева неподалеку. По очереди молча жуем твердую свеклу. Не съев и половины, Трюс говорит:
– Оставь на потом. Вареная посъедобней будет.
Я засовываю свеклу обратно во внутренний карман и вытаскиваю оттуда сверток наших начальников. Прикидываю вес, верчу в руках.
– Дай-ка сюда, – говорит Трюс. – Несколько недель назад я тоже возила такой в Лейден. Те же размеры. И… да, тот же вес.
– Хотела бы я знать, что внутри, – говорю я.
Не очень-то я верю этим господам. Трудно сказать, что у них на уме, я вижу только, как они на нас смотрят. Их мудреные слова обычно до меня не доходят. Вот Ханни всегда знает, что им ответить, и позже объясняет, о чем шла речь.
– Не нашего ума дело. – Трюс возвращает мне сверток.
– Не нашего, – соглашаюсь я.
– Но я тоже хочу знать, – говорит она.
– Дела Сопротивления – это и наши дела.
Трюс кивает.
– Это мы, не они, подвергаем себя опасности.
Замерзшими негнущимися пальцами я дергаю узел на свертке. Не поддается. Подышав на пальцы, Трюс забирает у меня сверток и берется за дело. Несколько раз сверток переходит из рук в руки, и наконец мне удается его развернуть. Из-под бумаги показывается плоская деревянная шкатулка.
– Что?! – вскрикивает Трюс.
«Флор де Гавана». 25 штук. Тяжелый запах, напоминающий мне о дедушке в Амстердаме. Да нет, не может быть! Это только видимость, внутри что-то другое. Я открываю шкатулку, и мы торопливо склоняемся над ней, стукнувшись лбами.
– Сигары? – возмущенно вопит Трюс.
– Сигары? – кричу я.
Невозможно поверить! Мы тащимся из Харлема в Гаагу на велосипедах, по морозу, с пистолетами в кармане. Уклоняемся от проверок, от полиции, от СД. Ради… сигар?
Трюс вынимает из кармана свой сверток, яростно хватается за узел. Еще не развернув бумагу до конца, мы уже видим буквы: «Флор де Га…»
– Можешь завернуть обратно, – говорю я.
– И это – работа Сопротивления? – Трюс дрожит, ее плечи обмякли.
Я вдруг замечаю, как она похудела. Какими резкими стали черты ее лица. Она грубо ругается.
– С помощью этих подарков они, конечно, могут кого-то подмаслить. Так они скажут, конечно. В конце концов, они ведь тоже подпольщики. Но все-таки… – Она качает головой. – Поехали. Отвезем куда следует, а днем встретимся у Ханни.
– У Ханни?
– Потребуем у них объяснений.
Еще как потребуем! Мы встряхиваемся и едем дальше. В наших телах – ни следа усталости, в груди, пусть и ненадолго, снова загорается прежний огонек.
Я доставляю сверток по адресу и вручаю лично адресату – инспектору полиции по фамилии Каптейн, работающему, как я понимаю, на немцев. Широким жестом он достает из внутреннего кармана синей полицейской куртки бумажник.
– Прошу. – Он протягивает мне банкноту. В награду.
– Я не продаюсь, – задрав нос, отвечаю я. – В отличие от некоторых.
Он наклоняется ко мне. Его худое, угловатое лицо так близко к моему, что я чувствую его дыхание. Я заставляю себя не отводить взгляда.
– Мне никто не отказывает, – тихо говорит он.
Он притягивает меня к себе за пальто и сует банкноту мне в карман. Я вырываюсь и отскакиваю назад. Он полез в тот карман, где я держу пистолет… Надеюсь, он не знает, что я из подполья? А если знает… к счастью, пистолет лежит на дне глубокого кармана, и Каптейн ничего не замечает.
Я запрыгиваю на велосипед и на всех парах мчу оттуда.
На обратном пути в лицо дует такой ветер, что я, кажется, совсем не продвигаюсь вперед. Обычно злость придает сил, но усталость не оставляет от них и следа. Я промерзла до костей. Тяжело дыша, я продолжаю давить на педали.
Первый привал. Посидев немного, я понимаю, что надо ехать дальше, но очень долго не могу себя заставить. Сверху давит свинцовое небо. Газетная бумага между ног обдирает кожу. Царапины саднят. От боли и измождения хочется плакать.
Я еду дальше, пути нет конца. Мимо мелькают луга, канавы, теплицы. На проселочной дороге у Рейнсбурга стоит, опираясь на палку, женщина и что-то кричит.
– Мой Ари! Мой мальчик! Ари! – слышу я, подъехав поближе.
Вот он, этот мальчик. Лет семнадцати, года на два младше меня. Белесый, нескладный. Его тащат за собой двое фрицев. Подхватили под мышки и волочат по земле. Он плачет и кричит: «Мама, мама!»
Парень даже не успел накинуть пальто, обуться. Нацистские подлюги не ослабляют хватки. Я останавливаюсь рядом с женщиной. Она все вопит, плачет, я просто стою. А что я могу?
Вдруг к ней подходят два старика. Не знаю, откуда они взялись. Может, соседи.
