Строевым шагом мы спускаемся друг за другом по лестнице. Овсяного печенья захватить не удалось, но на кухне Кун накладывает нам пюре. А позже приносит три зимних пальто.
– Это вам.
– С личного склада принца? – спрашивает Ханни.
В ответ Кун только улыбается.
Мы гоняем на велосипедах в Алкмар, Лейден, Гаагу. Чаще всего поодиночке, порой вместе. Пять раз. И всякий раз понятия не имеем, что находится в свертках, которые мы доставляем. В первую поездку шел дождь, во вторую – снег, сейчас мороз. Кун или кто-нибудь другой всегда дает нам поесть, но от голода все равно не избавиться, и одежда болтается на нас с каждым днем все сильнее. Теперь у нас есть теплые пальто (я надставила в своем карманы), но у Ханни с Трюс нет длинных штанов, а шерстяные чулки слишком тонкие, обувь – дырявая.
Наш сегодняшний маршрут – Амстердам, Лейден, Гаага. Старик Виллемсен натянул поверх рваных покрышек Ханни куски автомобильных шин. Ее велосипед – самый хлипкий, так что мы отправляем ее поближе, в Амстердам. Трюс едет в Лейден, а я – как единственная обладательница длинных штанов – в Гаагу. Мне все равно, уж в Лейден-то мне точно не хочется.
Мы с Трюс выезжаем в шесть утра. До Сассенхейма нам по дороге. В четверть десятого я могла бы уже быть в Гааге. Но не в такую погоду, не на таком заезженном велике и не на пустой желудок. А потом ведь еще пилить обратно! «Паршивая работенка!» – ворчу я.
И вдобавок у меня месячные. На поясе для чулок спереди и сзади прикреплено по ремешку, к которым я раньше булавками прикалывала куски ткани – ветхие простыни, разорванные на полосы. Теперь и тряпья нет, так что я следую примеру Трюс – использую старые газеты, которые предварительно разглаживаю руками. В последнее время месячные стали не такими тяжкими и приходят намного реже, да и слава богу. Потому что газеты, как их ни разглаживай, ужасно неудобные, края больно врезаются в кожу. Единственное, чем они хороши, так это тем, что их не нужно стирать.
У Хемстеде нас настигает гул самолетов. Четыре полоски в небе. Когда они исчезают из виду, со стороны Харлема доносится вой воздушной тревоги. Так часто бывает.
Дороге ни конца ни края. Мы останавливаемся передохнуть чаще обычного. Под виадуками, мостами, иногда просто в поле. Дремлем. Говорим: «Пять минут, не больше!» Так легко поддаться усталости и сонливости, но мы понимаем: если заснешь, то можешь и не проснуться.
От холода все в десять раз хуже. Мое тело дрожит целиком: руки, ноги, даже лицо. Зубы стучат.
По дороге нам встречаются старики, женщины и дети с тачками, санками и колясками. Или на велосипедах с цельнолитыми или деревянными шинами. Или вообще без шин. Едут на фермы в поисках еды. У многих даже обуви нет, только деревянные колоды, привязанные веревками к ступням. Или деревянные башмаки на босу ногу. Безразличные лица, потухший взгляд.
На обратном пути мы встретим их снова, снова увидим, как они устало волочат ноги, нередко стертые в кровь. Я знаю, что ждет их в пути. На больших дорогах самые невезучие нарвутся на пропускные пункты и будут вынуждены отдать все. Вигер рассказывал, как на прошлой неделе неподалеку отсюда один фриц отобрал у девушки мешок пшеницы. Она накинулась на него. Он ее пристрелил.
Заподозрив впереди пропускной пункт, мы разворачиваемся. На велосипеде улизнуть от проверок намного проще, чем пешком. И, когда надо, мы действуем быстро.
На подъезде к Хиллегому Трюс нагоняет меня.
– Есть идея, – говорит она. Лицо у нее красное от холода, она тяжело дышит. – Где-то здесь у фермера прячется Стейн.
– Пф-ф! – фыркаю я. Сделать крюк, только чтобы она могла повидать Стейна? Ну уж нет, дудки!
– Может, у него для нас пожрать найдется?
– Вот оно что! – кричу я. – Поехали!
Найти хозяйство не составляет труда: оно первое после Хиллегома. Мы еще не въехали во двор, а нас уже встречает лаем высокая тощая овчарка. Я отшатываюсь, хоть и вижу, что псина привязана крепкой веревкой. Сидящий на лавке у дома старик в деревянных башмаках и с лопатой в руках вскакивает на ноги.
– Чего вам?
– Я к Стейну, – говорит Трюс.
Собака заходится лаем.
– Лежать! – кричит хозяин.
Овчарка ложится, но не сводит с нас подозрительных глаз.
– И кто ты такая? – Старик держит лопату наперевес, будто хочет нас остановить.
– Я Трюс.
Он молча смотрит на нее.
– Его… э… невеста.
Ее уши вспыхивают. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться, и энергично киваю. Потом нам будет над чем посмеяться.
– Да, Трюс – его невеста, – подтверждаю я.
Старик зажмуривается, будто узнал ее. И отворачивается. Я слежу за его взглядом: высокая изгородь, теплицы, подсобки. Это не просто хозяйство – целая деревня.
– Его здесь больше нет.
Мы молчим.
– Он хотел… во что бы то ни стало хотел съездить по делам. – Старик проглатывает последние слова, будто уже сказал слишком много.
Трюс смотрит на него во все глаза.
– Что вам известно? – спрашиваю я.
– Да ничего… – Старик ставит лопату на дорожку и опирается о нее. – Не надо было ему уезжать.
Не говоря ни слова, Трюс садится на велосипед.
