Предчувствие не обмануло: в те три дня, что Хиджу провел не с ними, его соплеменников настигла беда. Она подкараулила на острове, том, самом первом, что посетили они после долгого странствия. Подобралась незаметно с жителями прибрежной деревни, вручившими ее вместе со своими товарами, ничего не подозревая. Выжидала своего часа, притаившись, усыпляла бдительность. Чуть тронула сперва самых слабых, детей и стариков, проявив себя поначалу лишь странной внезапной усталостью, а после взялась за других.
Лихорадка. Неведомая ранее болезнь, сжигавшая своих жертв ничем не исцеляемым жаром, иссушавшая бредовым полузабытьем. Выпивающая силы, душащая кашлем, надсадным, долгим, до боли в груди. В утро, когда Хиджу сбежал, первые подхватившие заразу почувствовали легкое недомогание. Ночью у них начался жар. В день, когда Хиджу вернулся, болезнь убила двоих. Их-то и готовилась хоронить секахи: старуху и младенца, не далее как на прошлой луне впервые вставшего на ножки. Мудрость прошлого и надежду будущего забрали духи, наполнив сердца людей страхом и отчаяньем.
Хиджу вернулся на свою лепа-лепа, где встревоженная мать, едва не задушив его в объятьях и не утопив в слезах, рассказала о случившемся. Чувство вины навалилось, придавив невыносимым весом, едва не разорвав сердце на куски. Неужели дукун прав, и это гнев духов, возмездие за дерзость? Глупо было надеяться, что обитатели Драконьего Острова простят. Пусть они и отпустили Хиджу безнаказанным, но взамен их жертвами стали другие, виновные лишь в том, что жили с ним в одном племени.
Ребенок, которого готовились хоронить, был младшим братом Гунтура. Потешный толстощекий карапуз, дар богов родителям, отрада их приближавшейся старости. Хиджу вновь отвязал лодку, не взирая на уговоры матери, и причалил к опустевшему берегу, чтобы дождаться тех, кто ушел готовить могилы, признаться им во всем, что натворил. Вскоре они вернулись - Гунтур, бледный, осунувшийся то ли от горя, то ли от болезни, другие родственники умерших, дукун с каменным, ничего не выражавшим лицом, отец Хиджу, встретивший сына коротким взглядом, пригвоздившим к месту. Процессия молча прошла мимо, некоторые из людей мельком смотрели на Хиджу и поспешно отводили глаза. Только Гунтур свернул в его сторону.
- Слава богам, ты невредим! - сказал он, приблизившись. - Мы уже думали, заболел где-то в море и сгинул, не имея сил вернуться. Я искал тебя, и Мелати тоже, только вот...
Друг виновато развел руками, и у Хиджу перехватило дыхание от жалости. Он коротко рассказал о своем поступке, ожидая в ответ гнева, презрения, да даже если Гунтур решит ударить, Хиджу не заслонит лица. Но тот лишь вздохул и улыбнулся грустно.
- Это был смелый поступок. Хоть и глупый, - сказал Гунтур, когда Хиджу закончил свою исповедь.
- Но разве таких слов я заслуживаю? Ох, Гунтур, если бы я мог повернуть время вспять...
- Ты не мог предугадать, к чему все приведет. Да и не верю я в твою вину. Но даже если дукун прав... Сегодня я уже лишился брата, не хотелось бы потерять еще одного, - Гунтур замолчал и посмотрел в сторону моря. Проследив за его взглядом, Хиджу увидел троих крепких молодых мужчин, направлявшихся в их сторону. - Зря ты вернулся.
- Я не собираюсь бежать. И готов принять любое наказание.
- Кому нужно сейчас твое геройство! Пойми, если расскажешь другим то же, что мне, тебя не просто пристыдят перед всеми. Еще есть время хотя бы попробовать скрыться в глубине острова. Вряд ли тебя будут долго искать. Я постараюсь задержать их немного.
- Спасибо, Гунтур. И прости. Ты тоже всегда был братом для меня, единственным, пусть не по крови.
Хиджу отвернулся, не в силах видеть на лице друга отражение боли, которую сам же причинял, и пошел навстречу воле секахи. Те трое, каждого из которых он знал с рождения, с кем частенько ставил сети и охотился на глубине, делил пищу и шутил на отдыхе, окружили его, молча, не встречаясь взглядами, будто не узнавая. Избегая касаться.
На лепа-лапа - чужой, на свою ему вряд ли еще хоть раз доведется вернуться - его привязали спиной к мачте. Никто не заговорил с Хиджу, все отводили глаза, старались не приближаться. Нарушив запрет, он сам стал запретом, осквернявшим любого, кто попытается помочь или просто дотронется.
Спустя какое-то время, показавшееся ему вечностью, дукун пришел и сел напротив. Когда молчание начало тяготить Хиджу, он поднял глаза. Дукун сидел, полуприкрыв веки, будто размышляя о чем-то. Почувствовав, что Хиджу смотрит, он наконец обратил на него внимание. Выражение лица дукуна стало сочувственным, по-отечески снисходительным, словно не связанный пленник сидел перед ним, а юноша, пришедший за наставлением.
- Ты же не будешь отрицать, что вновь нарушил запреты? - спросил он почти ласково. - Тревожил демонов и духов, навлек проклятье?
- Я вернулся, чтобы во всем сознаться, - отвечал Хиджу. Собственная судьба его вовсе не тревожила, лишь сожаления о друзьях и девушке, которая ждет его сейчас и опять не дождется, терзали душу.
