Обычно летом детей в городе оставалось мало – все, кто мог, уезжал на время отпуска куда-нибудь южнее. Четыре года подряд наша семья ездила отдыхать на Украину в Винницкую область. Первый раз мы поехали туда в 1950 году по совету соседа по бараку, офицера Миши Майстренко, к его тётке, Анисье Галушко, жившей в селе Рахны. Село оказалось большущим. В нём проживало около десяти тысяч человек. Приехав туда, до нужной нам Галушки добрались только на третьи сутки. Пока разбирались с родственными связями Миши Майстренко, переночевали по очереди у двух других Галушек. Анисья оказалась вдовой лет пятидесяти, страдающей ревматизмом. Её хата была обычной украинской хатой, белёной, под соломенной крышей. В ней было две комнаты: проходная кухня с русской печью и деревянным полом и большая горница с земляным полом. Анисья жила в кухне, а мы заняли горницу.
Рахны – красивое село с высокими тополями, белыми нарядными хатками, вокруг которых обязательно палисадник с неизменными мальвами, георгинами, бело-розовой мыльнянкой и другими цветами. У тётки Анисьи перед хатой росло могучее дерево грецкого ореха. Во дворе стоял огороженный плетнём сарай. Внутри загородки ходил поросёнок. Хозяйка кормила его яблоками и другими фруктами, коих было в изобилии и от которых он уже рыло воротил. Позади хаты раскинулся фруктовый сад с яблонями и грушами, под которыми была посажена картошка. В саду среди прочих были два замечательных дерева: яблоня с яблоками «белый налив», очень вкусными, и груша с необыкновенными по вкусу и размерам грушами. Груши были большущими, круглыми, изливались соком и ароматом. К сожалению, плодоносила она не каждый год. Груша росла на краю участка, и местные мальчишки нередко её трясли по ночам. Под грушей была посеяна пшеница, или жито, по-украински. Между соседними усадьбами заборов не было. Их разделяли межи, плотно засаженные невысокими сливовыми деревьями. Плетни отгораживали усадьбы только от улицы. По ней утром и вечером проходило стадо коров, поднимавшее тучу пыли. На плетнях обычно сушились глиняные горшки – кринки. Сзади усадьбы тоже не были огорожены. Позади усадеб Анисьи и её соседей шла дорога, отделявшая их от большого гречишного поля. Вдоль дороги росли высоченные вишневые деревья с толстыми прямыми белыми стволами и мощной кроной наверху. Достать вишни с таких деревьев можно было только с помощью высокой лестницы. Мы приезжали отдыхать, когда пора вишен уже миновала, и нам – детям – доставались вишни, засохшие и опавшие на землю, сладкие и вкусные. Думаю, что в «Вишнёвом саде» Чехова речь идёт именно о таких вишневых деревьях.
В центре села сохранился огромный помещичий особняк, приспособленный под пионерский лагерь для детей железнодорожников. Перед ним, окружённым большим красивым парком, было два пруда, по-видимому, ухоженных при прежних владельцах поместья, но сильно запущенных с тех времён. Мутная вода кишела дафниями, но, за отсутствием лучшего водоёма, в прудах купались. Там даже водилась какая-то мелкая рыбёшка. Мальчишки ловили её с моста не удочками, а сеткой, распятой в виде зонтика, опрокинутого и подвешенного к палке.
Чтобы попасть на пруды, нам надо было пройти по дороге, опоясывающей гречишное поле, вдыхая медовый запах цветущей гречихи, утопая босыми ступнями в горячей, струящейся между пальцев ног нежной пыли, миновать железнодорожные пути и вокзал. За вокзалом была базарная площадь. В будни и продавцов, и покупателей на ней было немного, значительно больше в воскресные дни. Но бывали ярмарочные дни, когда из окрестных сёл на волах привозили самые разные товары. Было не протолкнуться от народу! Настоящая ярмарка, как её описал Гоголь! Чего там только не было: и живности, и разных изделий народных ремёсел, не говоря о всяких овощах и фруктах. Рахны не было курортным местом, а потому продукты там были замечательно дёшевы, цены на овощи и фрукты и в обычные дни были, как теперь говорят, смешными, но во время ярмарки они были в прямом смысле копеечными.
За базарной площадью начинался большой парк, засаженный липами, клёнами, каштанами. Интересно, сохранился ли он сейчас или исчез, как исчезли белые украинские хаты под соломенной крышей?
В пионерском лагере, располагавшемся в парке, существовала традиция устраивать пионерский костёр в День железнодорожника. Сооружался огромный костёр, вокруг которого пели и плясали пионеры, а в тёмное южное небо, усыпанное звездами, высоко взлетали искры. Лагерь не был огорожен, на костёр приходила и сельская ребятня, в том числе и я с девчонками с нашей улицы. С ними я подружилась сразу же, как только мы обосновались у тётки Анисьи. Я вышла к колодцу, который находился напротив нашей калитки, и тут же оказалась в окружении соседских ребят и девочек. Меня стали расспрашивать – естественно, по-украински. Я ничего не понимала, но уже спустя несколько дней легко общалась с ними. При этом они говорили на украинском, а я – на русском языке. С тех пор я хорошо понимаю разговорный украинский язык.
В селе была большая белокаменная церковь, в которой крестили сестру Таню. Её крёстной матерью стала соседка Анисьи – весёлая и добрая Одарка. Крестины отметили застольем и украинскими песнями допоздна. Мама обладала фантастической способностью быстро заводить друзей. К концу отпуска добрая половина женщин, чьи хаты стояли на нашей улице, была в их числе. Когда мы приехали, нас никто не встречал, а провожала уже большая компания. Накануне отъезда нас зазывали к себе в сад, чтобы мы что-нибудь взяли: у кого-то – особенные яблоки, у кого-то – сливы. В вечер нашего отъезда, подоив коров, соседки быстренько сбежались. Каждая при этом что-то принесла за пазухой, в первую очередь горилку и что-нибудь нам в дорогу. Потом были песни почти до самого отхода на нужный нам поезд, который проходил через Рахны ночью или рано утром. В последующие годы мы приезжали в Рахны в расширенном составе: мама и обе мамины сестры (Людмила и Полина) с детьми. Иногда приезжали без мужей. В одно лето даже бабушку прихватили с собой, а в последнее наше лето в Рахнах – и две семьи наших знакомых. Стало веселее всем: и взрослым, и детям. В день нашего приезда, вечером, подоив коров, сбегались соседки с неизменной горилкой и немудрёной закуской (яйца, помидоры, огурцы), потом опять песни допоздна… Электричества в хатах не было, готовили на примусах и керосинках. Отдых здесь привлекал дешевизной – фрукты были дармовыми, т. к. снимали комнату в придачу с садом. Правда, фруктами объедались в первую неделю, а потом на них уже и смотреть не хотелось. Северян любили за открытость и щедрость: они платили больше, чем другие. У северян ведь зарплаты были двойные. Поскольку Рахны не было курортным местом, особых доходов у местного сельского населения не было. В колхозах деньги на трудодни не платили, а налогами обдирали как липку. Налог взимали с каждого деревца, с каждой курицы, со всего. Послабление вышло после смерти Сталина. «И раб судьбу благословил…» Не столько судьбу, сколько Г.М. Маленкова, с которым связывали послабление налоговой удавки. Люди радовались дачникам. Хоть какие-то деньги от них получали. На нашей улице были дачники из Москвы и Ленинграда, но у них душевной смычки с местным населением не наблюдалось. Эти отношения распространялись и на детей. Девчонки из Москвы и Ленинграда ни с нами, северянами, ни с местными не дружили. У них была своя компания, у нас – своя.
К нам иногда захаживал поговорить старик по фамилии Стельмах, живший на нашей улице, высокий, прямой, красивый, с белоснежными волосами и усами, правильными чертами лица. У него всегда был аккуратный вид с отпечатком некоторой интеллигентности. Поговаривали, что он скуповат, но относились к нему уважительно. Расспрашивали о прежних временах, немецкой оккупации, обсуждали с ним текущие дела, советовались. Стельмах рассказывал, что во время оккупации немцы-пехотинцы особо не бесчинствовали. Беда была, когда наезжали эсэсовцы. Их узнавали по чёрным мундирам. Но больше всего зверствовали татары, перешедшие на службу к немцам.
Те врывались в село, как дикое племя. Хватали девушек, молодых женщин, тут же на виду у всех насиловали, а заступавшихся расстреливали. Когда началось освобождение Украины, накануне наступления наших войск на Рахны немцы особенно старательно помылись, оделись в чистое белье. Как чувствовали! Чистенькими полегли!
Рахны, 1953 год. В центре – Лия и Таня, по бокам – сёстры Черанёвы: Галя и Анжела
Стельмах однажды наябедничал моему отцу и Афанасию Ильичу (мужу тёти Люси) на жён, которые приехали в Рахны с детьми раньше мужей и, по понятиям Стельмаха, вели себя не очень прилично. Не представляю, где в Рахнах того времени можно было разгуляться, но, как говорится, свинья грязи найдёт, и жёнам был устроен «разбор полётов». Людмила сделала тонкий дипломатический ход – раньше Стельмаха сама мужу обо всём с юмором поведала. Была милостиво прощена. Моя мама не догадалась этого сделать – дипломатия вообще не её конек. Получила выволочку.
Во время последнего нашего приезда в Рахны я научилась плавать! Большой компанией: мама, Поля, Люся, все с детьми поехали, наняв полуторку, в село Печора, что на Южном Буге. Это довольно далеко от Рахнов, поехали с ночёвкой. Место красивейшее. Река там делится на два рукава. Левый – быстрый, а правый перегораживают большие валуны, образуя запруды. Берега поросли лесом. Правый берег – очень крутой, высокий, лесистый. На верху горы окружённое деревьями стояло красивое белокаменное здание с колоннами – бывший помещичий дом, в котором располагался туберкулёзный санаторий. Мы купались в широкой и глубокой запруде. Феликс хорошо плавал и решил за один день обучить всех не умеющих плавать детей, т. е. меня, Эллу и Валентина – своего младшего брата. Феликсу было семнадцать, мне – одиннадцать, Элле – десять, а Вальке – шесть лет. Феликс обучал проверенным веками методом: спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Он предлагал нам, держась за его шею, переплыть запруду. На середине реки нырял, а брошенный утопающий барахтался, борясь за жизнь. И получалось! Со мной он проделал это дважды. Элла и Валька, пережив один раз ужас глубины, от повторных попыток отказались. Вроде бы все трое научились держаться на воде, и все в тот же день, уверовав в это, едва не утонули.
Недалеко от берега на метр из воды торчал валун метра полтора в диаметре. Валька решил его обогнуть вплавь, но сил на всю дистанцию не хватило. Заплыв за камень и не нащупав под ногами дна, стал, захлёбываясь, отчаянно барахтаться. Это происходило в нескольких метрах от сидящих на берегу матери и тёток, но из-за валуна его не было видно, и те сидели, безмятежно беседуя. Мы с Эллой тоже неподалеку в воде плескались на мелком месте и не обращали на него внимания. Его отчаянные попытки заметили те, кто сидел правее по берегу и от кого камень его не закрывал. Вытащили полузахлебнувшимся! Соседи по пляжу попеняли нашим. Отойдя от потрясения от едва не случившегося Валькиного утопления, я предложила Элле сплавать вдоль берега до большущего камня метрах в двадцати от нас. Та согласилась. Камень торчал из воды метра на два и отстоял от каменной перемычки метра на полтора. Приплыли к камню, оказались между ним и каменной перемычкой. Я опускаю ноги и не чувствую дна. «Ой, – говорю, – тут дна нет!» Элла плыла за мной. Услышав это, она мёртвой хваткой сзади обхватила мою шею руками и повисла на мне. Мы пошли ко дну. Я пыталась отодрать её от себя. Куда там! Почувствовав дно, я оттолкнулась и, отчаянно работая руками, с висевшей на мне Эллой вынырнула. Схватив ртом воздуха, опять попыталась её отцепить, и опять мы пошли ко дну. Так, то выныривая, то погружаясь, мы барахтались, казалось, вечность! Я до сих пор помню ощущение камня на дне, от которого я отталкивалась, – овальный, гладкий с углублением посередине. Это происходило в метре от берега между валунами, которые закрывали нас от сидящих на берегу. Наконец нас увидел гуляющий по каменной перемычке мужчина и вытащил из воды. Мы были уже в полубессознательном состоянии. Элку от меня отодрали только на берегу!
День был очень жаркий. Тётя Поля приехала в Рахны накануне и здесь, на берегу Южного Буга, решила получить загар сразу и сполна. Кожа у неё, как и у всех вновь приезжающих на юг северян, была белой до голубизны. Особенно если северянин не загорал два года подряд. А тётя Поля до этого на юге вообще не бывала. Через час после пребывания на солнце кожа порозовела. Соседи по пляжу стали предупреждать: «Вы сгорели!» Но тётя Поля считала, что ещё недостаточно загорела, посидела на солнце ещё часик. Уходили мы с пляжа часов в пять вечера. Кожа у тёти Поли была ярко-красной, и ей уже было нехорошо. Пришли в снятую на ночь хату. Обмазали тётю Полю кислым молоком, сметаной. Не помогло. На коже вздулись большие водянистые волдыри. Лежать, не говоря о том, чтобы спать, она не могла. Всю ночь стонала от боли. Теперь я понимаю: это счастье, что она не умерла от ожогов! Мы тоже не спали. На следующее утро невыспавшиеся, обгоревшие уехали в Рахны. Вот так съездили на Южный Буг. Чуть не утонули. Следующие две недели тётя Поля, местами обгоревшая до мяса, залечивала ожоги. Больше в Печору не ездили.
Поездка на юг в те времена была сопряжена с большими трудностями. С детьми, с багажом надо было добраться на буксире «Тулома» до Мурманска. Сухопутной дороги не было. Видавшая виды «Тулома», во чреве которой громко стучали поршни, шлёпала по заливу четыре часа, заходя во все попутные точки. Начиная с Росты вдоль берега тянулись доки и причалы с пришвартованными кораблями разного вида и размеров. Долгие годы там стоял легендарный ледокол «Ермак» – громадное судно. Когда штормило, четыре часа на «Туломе» были не из приятных. В Мурманске садились на ленинградский поезд. В Ленинграде переезжали на другой вокзал, пересаживались на поезд, шедший на юг. Там у касс всегда было столпотворение. Билеты удавалось закомпостировать через комнату матери и ребёнка. Посадка на поезд была испытанием на физическую и психологическую прочность. Услышав объявление на посадку, народ пёр так, как будто от этого зависела жизнь каждого пассажира. Носильщики, в белых фартуках, в те годы носили чемоданы пассажиров, перекинув их на широком ремне через плечо. Этими чемоданами, один спереди, другой сзади, как тараном, раздвигали толпу, невзирая на лица (дети, женщины) и сиплыми от натуги голосами крича клиентам, чтоб не отставали. Они первыми влезали в вагон, им надо было спешить и по возможности подцепить ещё клиентов. В вагоне были вечные споры из-за мест для багажа, которого у всех было полно. Старались запихнуть багаж под нижние полки, т. к. кража чемоданов была обычным делом. Во время наших поездок отец ночью в поезде никогда не спал – стерёг вещи. Отсыпался днём. Особенно суровые времена для пассажиров наступили после всеобщей амнистии в 1953 году, когда выпустили из тюрем всех уголовников. На вокзалах и в поездах они чувствовали себя очень вольготно, присматривали жертву, обдирали её, угрожая быстрой расправой. Ходили леденящие душу рассказы о пострадавших пассажирах.
В Ленинграде в послевоенные годы было много нищих. Вдоль Невского проспекта на тротуаре сидели безрукие, безногие, слепые, в старых гимнастёрках, искалеченные войной солдаты. Рядом с ними нередко стояли дети. Когда наш поезд шёл по территории Украины, ближе к Рахнам, в него подсаживался один и тот же нищий. Скорее всего, бывший танкист, с обгоревшим лицом и руками, весь в страшных рубцах от ожогов, слепой, в потрёпанном френче. Его сопровождала девочка-подросток. Медленно продвигаясь по вагону, скрипучим голосом он пел песню, каких после войны было множество. Смысл её сводился к тому, что раненый боец пишет жене письмо из госпиталя, в котором он лежит якобы весь покалеченный. Жена от него, калеки, отказывается, но письмо находит дочка и пишет отцу: «Приезжай, милый папочка! Я буду за тобой ухаживать». Отец, который калекой и не был, выздоровевший, красивый, грудь в орденах, приезжает. Жена, стерва, посрамлена и остаётся ни с чем и ни с кем.
Обратная дорога домой на Север была куда как труднее. Рахны многие пассажирские поезда проскакивали, не останавливаясь. Те, что останавливались, стояли не больше пяти минут. Обычно нужные нам поезда останавливались ночью. С билетами всегда были проблемы. Поезда шли с юга, уже загруженные под завязку. Однажды уехать из Рахнов прямо в Ленинград мы не смогли, поехали в Шепетовку, ближайшую к Рахнам крупную станцию, надеясь уехать оттуда. Там скопилось такое количество народа, что для того, чтобы его вывезти, пустили товарный поезд, в который мы и загрузились. Товарняк шёл вне расписания, и до Ленинграда дорога растянулась на трое суток вместо обычных полутора. Поезд то шёл, не останавливаясь несколько часов, то стоял часами в лесу или в поле. Во время таких остановок для того, чтобы справить нужду, мужчины и женщины бежали в разные стороны от железнодорожного полотна. Спали на полу вагона, на сене. Словом, как во время войны. Когда наконец прибыли в Ленинград, не верили в своё счастье.
Обычно домой везли чемодан свежих яиц, пересыпанных половой. В Полярном в те годы свежие яйца не продавали, только яичный порошок. Везли ящик зелёных помидоров, яблоки. Яблоки в Полярном продавали, но они были дорогими и считались роскошью. Их покупали, если кто-то попадал в больницу или к праздничному столу. Святое дело – побаловать больного! В Ленинграде на обратном пути нужно было закупиться и одеждой, и обувью для всех. Покупалось всё: от школьной формы до пальто, отцу – костюм, маме – чернобурку, шляпу. Из экономии вещи детям покупались на вырост. Пока дорастаешь до купленного размера, ходишь как чучело. В Полярном ассортимент промышленных товаров был очень скудным, а то, что продавалось, носить было невозможно. Домой возвращались нагруженные до предела, истратив накопленные за год деньги.
Из последнего нашего пребывания в Рахнах мы с Феликсом возвращались вдвоём. Не помню, почему так получилось. Было решено отправить нас одних, посчитав, что Феликс – достаточно взрослый, он перешёл в десятый класс. Мне было уже одиннадцать лет, т. е. я вышла из возраста ребёнка, которому можно покупать билет через комнату матери и ребёнка. Меня снабдили свидетельством о рождении Эллы, которая была меня младше и которой такая льгота полагалась. В Рахнах ночью нас посадили на проходящий поезд. Посадка, как всегда, была сумасшедшей. Одна из пассажирок при посадке в тамбуре разбила пятилитровый глиняный жбан с вишнёвым вареньем. Ленинградки и москвички всегда на отдыхе варили варенье и везли его домой. Входящие пассажиры на ногах растащили варенье по всему вагону. Пассажирка со слезами, а проводница с бранью убирали его. Нам с Феликсом досталось верхняя боковая полка, одна на двоих. Брат, как мужчина, уступил её мне, ночь проводил в тамбуре, спал днём.
По приезде в Ленинград пошли в комнату матери и ребёнка компостировать билеты. Я была высокой девочкой, выглядела старше своего возраста. Выучив легенду, т. е. Элкины метрические данные, я, трясясь от страха быть разоблачённой, встала вместе с Феликсом в очередь к столу регистратора. Приблизившись к нему, слегка присела, укоротившись в росте сантиметров на тридцать. Стояла так, прижавшись к столу, пока нам компостировали билеты. Брат прикрывал меня сзади. Получив билеты, отошла на полусогнутых ногах. Когда регистраторша меня уже не могла видеть, выпрямилась в полный рост. Мы с Феликсом обсуждали план наших дальнейших действий, когда очередь, закрывавшая нас от регистраторши, неожиданно раздвинулась, и та увидела меня. На её лице отразилось удивление – видимо, от того, как я мгновенно выросла. Мы поняли, что надо рвать когти, и в тот же момент вымелись из комнаты матери и ребёнка. Пробежав по улице несколько десятков метров и не обнаружив погони, мы остановились, отдышались и почувствовали себя вольными птицами. До отхода мурманского поезда, который отправлялся вечером, пошли гулять по Невскому проспекту. На нём было много забегаловок, рюмочных, где продавали водку в розлив. Братец решил оторваться по полной программе, отмечаясь в них по ходу движения. Мне, чтоб не возникала, покупал эскимо на палочке. К вечеру он уже прилично набрался, а меня от вида любимого эскимо тошнило. Для дома, для семьи решил привезти гостинец – большой арбуз. Привязал его в авоське к чемодану. Объявили посадку на наш поезд. Феликс, нетвёрдо держась на ногах, стал закидывать багаж на плечо. Арбуз выскользнул из авоськи, грохнулся на кафельный пол зала ожидания, хрясть… и разлетелся на мелкие куски. Потом посадка в напирающей со всех сторон толпе. Пьяный братец, орущий «не отставай!». Когда наконец-то мы угнездились валетом на верхней полке, на этот раз, слава богу, не боковой, забрезжила надежда, что до дому всё-таки доберёмся. Дома, как и обещала брату, про наши питерские приключения никому не рассказала. Больше мы в Рахны не ездили.
Конец лета и начало осени – замечательное время! Уже поспели черника и голубика, поспевает брусника, полно грибов. Пора походов за ними. Время варки варенья из черники и брусники. Осенью в Полярный приходила баржа с арбузами и виноградом. Слух, что их сгружают у магазина, единственного в Старом Полярном, мгновенно разносился по улицам и весям. Сразу же вырастала огромная, на несколько часов, очередь. В ней стояла в основном ребятня, и это была нескучная очередь. Чтоб скоротать время, мы во что-нибудь играли. Взрослые подходили ближе к финалу.
Хотя такое счастье, как арбуз, выпадало раз в году, покупался один, реже – два арбуза и несколько килограммов винограда. Те арбузы были самыми сладкими в моей жизни!