Я пошла в пятый класс. Теперь по каждому предмету был свой учитель. Особенно не терпелось изучать английский язык. Ожидалось, что, как только начнем его учить, так и заговорим по-английски. Напрасные ожидания! Всю жизнь его учу. Читать – да, а говорить прилично так и не научилась. Правда, разговорная практика мне выпадала нечасто. Догадываюсь, что в дореволюционных гимназиях была совсем другая метода преподавания иностранных языков. Люди, окончившие гимназию, свободно говорили на иностранном языке и помнили его всю жизнь. Английский язык преподавала Нина Тимофеевна, симпатичная, невысокая, полненькая, не очень строгая. Она знала немецкий и китайский языки и, как говорили, была переводчицей во время войны. На уроках английского языка меня больше всего занимал крупный кулон из какого-то синего камня, висевший на шее у Нины Тимофеевны. Как я потом узнала, такой камень называется аметистом. Когда на него падал свет, в нём вспыхивали искорки. Мне нравилась Нина Тимофеевна и нравилось учить английский.
Нашей классной руководительницей стала Мария Ивановна – молодая симпатичная учительница русского языка и литературы. Она жила в Горячих Ручьях. Её провожал до Старого Полярного и встречал там же вечером муж – молодой офицер. Марию Ивановну я дважды удивила. Надо думать, неприятно удивила. Первый раз, это было осенью, только начали учиться. Мы компанией возвращались из школы домой. Стояла тёплая погода, все были без пальто. По дороге началось выяснение отношений с мальчишками. Дело дошло до рукопашной. В самый драматический момент неожиданно из-за валуна (мы шли через сопку по тропинке) вынырнула Мария Ивановна, шедшая домой той же дорогой. Меня, отличницу, примерную, как видимо, она считала, девочку, застала расхристанной, с растрёпанными волосами и красной физиономией, с боевым кличем «а ну, подходи, щас получишь!» поднявшей над головой портфель. «Рожкова?!. Ты?!.» – только и смогла вымолвить изумлённая Мария Ивановна.
Другой случай был связан с выяснением отношений между мной и мальчишкой по фамилии Зозуля. На перемене мы, сидя за партой, ругались, толкали друг друга. Не выдержав, я обозвала его так, как созвучно фамилии, иногда называли мальчишки во дворе – «залупа». Наблюдавшие эту сцену мальчишки радостно заорали:
– А-а-а! Рожкова, матом ругаешься!
– Это не мат!
– Мат! Мат!
Я действительно не знала, что это матерное слово, ещё по одной причине. В нашем доме жили три брата по фамилии Шичкины. Старшему было двенадцать, среднему – восемь, а младшему – лет пять. Мальчишки во дворе различали их, называя соответственно Шичкин, Ичкин, Залупычкин. Все они были бедовыми ребятами, но самый младший – особенно. Его без синяков в пол-лица, ссадин и, как рога, шишек на лбу не видели. Он вечно попадал в какие-нибудь передряги. Поскольку вся ребятня во дворе выкликали его именно этим прилепившимся к нему прозвищем, я не предполагала, что оно неприличное.
На следующий день было очередное классное собрание, где кто-то из мальчишек крикнул:
– Мария Ивановна, а Рожкова матом ругается!
– Как?! Рожкова?! Ты ругаешься матом?!
– Мария Ивановна, я не знала, что это мат!
– Как это ты не знала?! Такого быть не может!!! Что это за слово?
– Не скажу!
– Ты же его уже говорила, так скажи ещё раз!
– Не скажу!
Наконец один из мальчишек набрался смелости и, забравшись под парту, выкрикнул злополучное слово.
– А разве это мат?! – удивилась Мария Ивановна.
– Спросите у мужа, – закричали мальчишки.
На следующий день на уроке русского языка первым был вопрос, спросила ли Мария Ивановна у мужа, что значит это слово. Мария Ивановна густо покраснела.
Для меня самым интересным предметом в пятом классе стала история древнего мира. Историчка, Анна Дмитриевна, так захватывающе и эмоционально рассказывала про Древний Египет или Грецию, как будто она сама была свидетельницей той жизни. Все последующие преподавательницы истории преподавали историю как смену общественно-политических формаций, сухо излагая факты.
У наших учительниц, почти у каждой из них, была своя школьная форма, т. е. костюм или платье, которые они всегда носили в школе. Например, Ольгу Павловну, которая впоследствии вела у нас историю, я помню только в строгом коричневом платье, закрытым под горло, с маленьким воротничком. Другая историчка, Екатерина Константиновна, всегда была в костюме линялого синего цвета: юбка в складку, длинный пиджак, полуоблегающий её высокую, худую, плоскую фигуру. И уроки у неё были такие же унылые, как её костюм. Так вот, Анну Дмитриевну я запомнила в серо-серебристом костюме с нарядными блузками под пиджаком, отчего у неё был праздничный вид. Может быть, ещё и поэтому я любила её уроки.
Следующим летом 1954 года мы поехали в Белоруссию в гости к братьям отца. Сначала гостили в Минске, который совсем не напоминал тот послевоенный разрушенный город 1947 года, каким он сохранился в моей памяти. Его отстроили, он стал красивейшим городом. На Песочной улице у дяди Коли, папиного брата, был свой дом с садом и огородом. Помимо дяди Коли, его жены Нади и дочери Майи в доме жила престарелая бабка (наверно, мать Нади), чей-то двоюродный брат. К нему тоже приехали гости – его бывшая тёща и дочка. Те держались особняком.
И дядя Коля, и его жена Надя, по национальности она была полькой, были прекрасными хозяевами. В саду, огороде и доме был образцовый порядок. Они держали поросёнка, делали необыкновенно вкусные копчёные колбасы и окорока. Позднее частные дома на Песочной с садами и огородами снесли, и дядя Коля с Надей получили однокомнатную квартиру там же, на Песочной. Но в тот наш приезд до этого было ещё очень-очень далеко.
Отдыхали весело. Майя только что окончила десять классов, и к ней приходили подружки готовиться к экзаменам в институт. Готовились на лужайке между грядками с клубникой, заедая ею формулы. В основном обсуждали только что вышедший в прокат фильм «Аттестат зрелости» с красавцем Василием Лановым. Все девчонки поголовно были в него влюблены. Я тоже. Всех нас возмущала совершенно безликая героиня. И где только такую отыскали!
Однажды решено было устроить домашний спектакль. В большой гостиной комнате разыгрывали сцену из «Бахчисарайского фонтана». Тёмноволосая и смуглая Майя была Заремой, её белокурая подружка – Марией, а роль хана Гирея досталась мне. Репетировали, соорудили костюмы, загримировались. На меня надели белое нижнее мужское бельё – рубашку и кальсоны. Меня было не узнать в чалме из полотенца, с чёрными нарисованными бровями, усами и бакенбардами. Мыслилась трагедия, но её не получилось. Глядя на наши бахчисарайские страдания, публика едва сдерживала смех. Несчастную Зарему уволакивали, чтобы сбросить в море, под дружный хохот зрителей. Исполнители, естественно, ожидали другой реакции и чуть не плакали от провала. Нас успокоили, уверив, что играли мы просто замечательно!
Потом мы поехали к папиному брату Ивану, который с женой жил в городе Речица. Этот живописный городок стоит на Днепре. Днепр там замечательный, чистый, с довольно быстрым течением и длинными песчаными косами. Правда, я там чуть опять не утонула. Река намыла на дне из песка бугры и ямы, чреватые водоворотами. Я попала на глубокое место, течение меня несло ещё дальше, я с большим трудом своим собачьим стилем выбралась на мелководье.
Иван был бывшим офицером, весёлым любителем застолий. Он показывал нам фотографии, где был снят во время войны вместе с другими военными около боевых самолётов. Кем он служил, я не знаю, подозреваю, особистом, т. е. служил в Особом отделе. В отличие от дяди Николая, довольно сухого в общении и которого я побаивалась, этот папин брат мне нравился своей весёлостью и открытостью. Жена у него была молодая, симпатичная и доброжелательная женщина. Кажется, это была его вторая жена. Жили они в доме тестя – симпатичного старичка. Для него я ходила к рабочему поезду продавать яблоки. Вырученные деньги шли деду на папиросы. Вокруг дома был большой сад, огород и много уток. Никогда не думала, что они такие прожорливые создания, постоянно просили есть. Жена Ивана полдня рубила для них траву.
Соседом и приятелем Ивана был мужчина, тоже Иван, лишившийся на войне обеих ног. Он ходил на протезах, поэтому его и звали «Маресьевым». Лихо управлялся с лошадью, ездил верхом на ней. Меня он брал на сенокос, где сам косил, сгребал сено и метал стога. Под Речицей были необыкновенные рощи с громадными дубами. Траву косили между ними и под ними. Я с другими девчонками ворошила сено. С сенокоса возвращались, лежа на высоких возах с сеном. Когда воз кренился, казалось, вот-вот скатишься. Сено необыкновенно пахло. Чу́дное было лето!
Когда я пошла в шестой класс, по школе прокатилось известие – набирают в плавательную секцию! В школе работало много секций и кружков, но плавательная – это впервые! Мы с девчонками помчались записываться. Мама соорудила из голубой майки спортивный купальник. Занятия проходили в бассейне Дома офицеров. Воду в этом двадцатипятиметровом двухдорожечном бассейне меняли раз в две недели. В конце этого срока она была такой мутной, что дно не проглядывало даже на самом мелком месте. От хлорки глаза были красные, и ещё долго после занятий перед глазами плыли разноцветные круги. Тренер, Николай Константинович, красивый, с идеальной спортивной фигурой офицер, мастер спорта, был очень строг. Безжалостно исключал из секции бесперспективных девчонок. Его побаивались. Занятия были напряжёнными, с психологическими и физическими нагрузками, но для меня они были счастьем. Я научилась не бояться воды, кое-как освоила основные стили, но на этом моё счастье закончилось. Отец запретил посещение секции.
В те времена в городе криминала не было. Почти все друг друга знали и всё друг о друге знали. В Старом Полярном – так точно всё. Двери квартир и комнат днём никогда не запирались. Постучавшись, зайти можно было в любой дом. Если куда-нибудь уходили, ключ оставляли под ковриком перед дверью. Случаев воровства или грабежа я не помню. До тех пор, пока в город не прислали военных строителей – стройбат. В основном это были парни из Средней Азии и с Кавказа – жгучие брюнеты. Их называли партизанами за то, что они ловко срезали даже со второго этажа авоськи с продуктами, которые, в отсутствие холодильников, обычно вывешивались за окно, через форточку. Бывало, вскрывали кладовки и тащили оттуда съестные припасы. Вечерами разгуливать тоже стало небезопасно. Спокойная жизнь в городе закончилась.
Занятия в секции начинались в семь часов вечера, и, хотя возвращались мы поздно компанией в несколько девчонок, отец, который, возможно, знал ситуацию лучше меня, был категоричен. Не помогли и уговоры Николая Константиновича. Не исключено, что сыграло роль и то, что в ту зиму я стала лунатиком. Около нашей с Таней кровати стояла тумбочка, на ней – швейная машинка, накрытая вязаной кружевной салфеткой. Мама, приходя с улицы, клала за машинку свою шляпу. Утром она находила её помятой вместе с салфеткой в наших ногах и ругала нас. Я клялась и божилась, что шляпу не трогала. Все недоумевали, как она там оказывалась. Это продолжалось до тех пор, пока мама однажды, проснувшись ночью, не обнаружила меня сидящей на кровати с закрытыми глазами в шляпе и с накидкой поверх неё.
– Лия, ты куда собралась? – спросила мама.
– В школу…
Она осторожно уложила меня. Утром я не могла поверить в её рассказ. Ничего не помнила. Шляпу убрали от греха подальше. Родителям кто-то сказал, что, возможно, девочка перенапряглась. Больше по ночам в шляпе меня не обнаруживали, но бассейн мне всё равно не светил. Девочки, которые начинали вместе со мной, со временем получили спортивные разряды по плаванию, ездили по всей стране на соревнования и занимали призовые места.
Недавно из Интернета я узнала, что наш тренер Николай Константинович Яковлев во время войны подростком сбежал из дома в школу юнг на Соловки, окончил её, получил назначение на Север. Последний год войны служил на подводной лодке рулевым, награждён орденами и медалями, был участником Парада Победы в Москве в 1945 году и спустя 50 лет – в 1995-м. Многие годы тренировал ребят по плаванию, хоккею, горным лыжам. Он был разносторонним спортсменом. Его не стало в 2011 году.