На следующее лето меня отправили в пионерский лагерь в Адлер. Лагерь располагался недалеко от пляжа, на который нас стройными рядами водили купаться. Заплывать на глубину не разрешалось – плескались на мелководье. Поскольку я уже хорошо плавала, то вырывалась из оцепления вожатых на глубокое место, за что часто сиживала на берегу, пока другие купались. Золотым временем стала неделя между сменами – пересмена. Нас, северян, в лагере было шесть человек – детей исполкомовских работников. Из Полярного были только я и мой сосед Витька – сын Антонины Тютериной. Отправлять детей через всю страну на одну смену не имело смысла – на прямом поезде «Мурманск – Адлер» мы пилили четверо суток. В пересмену осталось человек десять или чуть больше. Вожатые, которым пионеры за смену надоели хуже горькой редьки, использовали пересмену, чтобы как следует оторваться, и за нами особенно не следили. На море я заплывала за буйки далеко-далеко. Вожатые меня не ругали, а даже зауважали. Однажды один из них, взяв меня и ещё одну девочку, повёз кататься на лодке вдоль берега.
– Хотите, покажу вам голый пляж? Там все голыми загорают.
Мы не поверили, но, когда подплыли, увидели голых людей разного возраста – от мала до велика. Они загорали, играли в карты, волейбол. Это был, как сказали бы сейчас, нудистский пляж. Все, кроме детей, представляли довольно неприглядное зрелище. Особенно противно было смотреть на старух и толстых тёток с жирными обвисшими животами и ягодицами. К нашей лодке подплыли две голые девицы и стали кокетничать с вожатым. Чувствовалось, что ему неловко перед нами. Он пригрозил им веслом.
В лагерных корпусах наводили порядок, и нас переселили в большие армейские палатки, в которых помещалось не меньше десяти коек. В одной палатке жили девочки, в другой – мальчики. Был поздний дождливый вечер, мы не спали. Где-то, в другой палатке что-то шумно отмечали вожатые. Одной из девочек послышались осторожные шаги вокруг палатки. Мы насторожились.
– Ой, кто-то стоит в тамбуре! Штора шевелится! – закричала одна из девчонок и запустила в штору, закрывающую вход в палатку, своей тапочкой. Та осталась лежать у входа.
– Как я теперь без тапочки?! – заплакала девчонка.
– Она же тебе ночью не понадобится, – увещевали мы её.
– А вдруг понадобится?
– Иди и возьми.
– Бою-ю-сь…
И продолжала ныть.
– Да никого там нет, – сказала я и направилась ко входу. Подобрала тапочку, отдёрнула штору… В тамбуре стоял незнакомый парень. Из-под козырька надвинутой на лоб кепки на меня в упор с вызовом смотрели серые глаза. Дико взвизгнув и задёрнув штору, я отскочила, выронив тапочку. Вся моя смелость тут же испарилась.
– Что? Кто там? – спрашивали девчонки.
Всё произошло так молниеносно, что никто его не разглядел. Я сама засомневалась, а был ли парень, но на повторную попытку не отважилась. Уснули мы только на рассвете. На следующую ночь нам в палатку положили мальчишек. Думаю, исключительно для массовости. Они были младше нас и моральной поддержки мы от них не ждали. В случае нападения проку от них было бы мало.
Жизнь в лагере была интересной. Нас возили на экскурсии на минеральные источники, где мы пили нарзан из пригоршней и умывались им, на известную теперь всему свету Красную Поляну, которая в то время была небольшой горной деревушкой с преобладающим армянским населением. Нас повезли туда, чтобы показать альпийские луга. В Сочинском дендрарии меня больше всего поразили не роскошные пальмы и другие экзотические растения, а невысокое малоприметное дерево. Экскурсовод рассказала, что от прикосновения его листьев на коже остаётся сильный ожог. Когда на дереве висела предупреждающая об этом табличка, каждый день приходилось лечить ожоги посетителей. Табличку сняли, и ожогов не стало.
Родителям и подругам мы отправляли не только письма, но и послания на плотных листьях магнолии. На матовой стороне листа чернилами писали адрес и всё остальное, приклеивали марку и опускали в почтовый ящик. Самое удивительное то, что эти листовые открытки доходили до адресата!
По случаю открытия и закрытия смены в лагере устраивали большой пионерский костёр. К такому событию готовились все отряды. Демонстрировали все свои таланты. Во мне он тоже открылся – я пела, получила прозвище «стрекоза», т. к. пела модные в то время песни из грузинского фильма под таким же названием. Вообще, в лагере много пели. Когда куда-нибудь ехали на открытых машинах, всю дорогу пели. Я там выучила много новых песен, в том числе и неприличных. Приехав домой и гуляя осенними холодными вечерами с девчонками, по их просьбе пела новые песни. Допелась до хрипоты и слегка сорвала голос. После этого петь так легко и свободно, как раньше, не страшась высоких нот, я уже не могла.