Я не мечтала выйти замуж за офицера, а мечтала уехать из Полярного. С нетерпением ждала окончания школы, чтобы уехать от семьи, которая не ощущалась мною как тёплый домашний очаг. В нашей семье было не принято церемониться с детьми. Я не помню, чтобы мама когда-нибудь приласкала меня, поцеловала. Мне даже в голову не приходило делиться с ней какими-то своими детскими и девическими переживаниями, секретами. У неё собственных забот хватало: работа, не самый лёгкий быт, семейные неурядицы. Выполнение мною какого-либо домашнего дела мамой принималось как должное, без благодарностей. А если я его не выполнила по какой-либо причине, то уж получала по полной программе. К пятнадцати годам я могла сготовить обед, постирать бельё на всю семью, само собой, убраться во всей квартире. А полы мыла, даже не припомню, с какого возраста. Меня не обижало отсутствие благодарности за сделанное мною дело – сделала, что положено было сделать. За что хвалить? Обижала несоразмерность, как мне казалось, наказания за проступки. Стало общим местом утверждение, что все мы родом из детства. Закалка, полученная в семье, в дальнейшем сослужила мне хорошую службу. Бытовые трудности, которые выпадали впоследствии на мою долю, я преодолевала без истерик. Думаю, мама, вынеся отношение к детям из своего деревенского детства, находила его естественным. Её сестра Людмила, тоже не страдавшая особой сентиментальностью по отношению к дочерям, уже в глубокой старости как-то обмолвилась, говоря о своей матери – моей бабушке: «Мама у нас была злая». Понимание отношения к детям бабушка тоже вынесла из своего сиротского детства. По моим воспоминаниям, она была не злой, а скорее строгой. Но таким было её отношение к внучкам, а это совсем другая история.
У мамы был такой характер, что если ей что-то не нравилось в поведении мужа, детей, родственников, то смолчать она не могла. Она этот негатив должна была выплеснуть, часто в нелицеприятных выражениях. Освободившись от него, успокаивалась, а того, на кого он был направлен, ещё долго трясло. Из-за этого дома нередко бывала нервная обстановка. Чаще всего источником напряжения в семье был отец. Я уже писала о том, что после полугодичных курсов в Ленинграде у него появилась тяга к спиртному. Не могу сказать, что он часто напивался, но прикладывался довольно часто. Выпив, становился вязким, занудливым, вспоминал все мамины прегрешения. Мама, по приближающимся шагам отца на лестнице чувствуя, что он выпил и даже сколько выпил, не уступала, иногда сама провоцировала на скандал. Случалось и рукоприкладство со стороны отца. В таких ситуациях я всегда принимала сторону мамы и вполне определённо выражала свою позицию. Из-за этого у меня с отцом временами бывали очень напряжённые отношения. Как-то в своём дневнике, который вела в последние четыре школьных года, я даже записала, что ненавижу отца. Был момент, когда мама подумывала о разводе. Я была «за». Во время одной из семейных разборок отец требовал от меня определённого ответа, на чьей я стороне, вопрошая: «Я тебе отец или нет?!» Глядя на него ненавидящими глазами, я ответила: «Ты мне не отец!» Получила звонкую пощёчину. Уезжая в Москву, дневник, составлявший несколько толстых тетрадей и достаточно откровенный, я уничтожила, о чём сейчас сожалею. Боялась, что он попадёт в чьи-нибудь руки, особенно в руки родителей.
Ситуацию усугубляло то, что отец в течение нескольких лет занимал должность председателя райисполкома, на которой были неизбежны частые командировки по вверенному ему району. Они составляли пятьдесят процентов рабочего времени. В те годы Полярный район – многочисленные «точки», разбросанные вдоль Кольского залива и побережья Баренцева моря и на прилегающих территориях. Тогда там были колхозы – рыболовецкие, оленеводческие и сельскохозяйственные. Известно, как руководители колхозов встречали районное начальство. Естественно, не чаем. Отец приезжал из командировок опухший от этих приёмов и брал больничный – по возвращении из командировок давление зашкаливало. У него довольно быстро развилась злокачественная гипертония. Когда приезжали руководители с «точек», они останавливались у нас на диванчике в нашей общей 18-метровой комнате – гостиницы в городе не было. Позже отец стал председателем горисполкома – мэром города, по нынешней терминологии. Командировки стали редкими, но шлейф командированных потянулся и в Мурманск, когда семья туда переехала. В шкафу наготове лежал «командировочный комплект»: подушка, верблюжье одеяло, чистое постельное белье.
Однажды зимой отец, возвращаясь с работы, на лестничной площадке перед нашей квартирой увидел девчонку лет четырнадцати, мою ровесницу. Присмотревшись, спросил:
– Ты не дочка такого-то?
Он назвал имя и фамилию знакомого председателя колхоза с какой-то «точки». «Точку» тоже назвал.
– Да! – радостно подтвердила девчонка.
– А как ты здесь оказалась?
– У меня аппендицит был. Я в больнице в Полярном оперировалась. А сейчас до отъезда домой не знаю, куда идти.
Отец привел её домой. Все мы знали, что в нашей городской больнице никаких хирургических операций, включая операции по поводу аппендицита, не делают. Операции выполняют только в госпитале. Тем не менее никому в голову не пришло усомниться в словах гостьи. Девочка оказалась очень общительной. У нас она чувствовала себя как рыба в воде. Прошло дней шесть, она живёт и домой не спешит. Мама, уходя на работу, наказала мне нагреть воды (горячей воды не было) для девочки, чтобы та помыла голову. У неё были длинные вьющиеся волосы, заплетённые в толстые косы. Когда она стала мыть голову, меня едва не стошнило – вода стала чёрной от вшей! Это был кошмар, достойный теперешних фильмов ужасов! Отмыть её от них было невозможно! Неудивительно, что мы тоже завшивели. Мама сказала отцу, что девица у нас зажилась, пора её отправить домой. Отец отвёз гостью на причал в Кислую губу, купил билет до места назначения, вручил его ей и уехал. Торопился на работу. Прошло несколько дней. Неожиданно мне одноклассник передаёт привет от девочки, с которой я, по её словам, была в лагере в Адлере. В этом лагере из Мурманской области было всего пять человек, включая меня. Из Полярного были двое – я и мой сосед Витя Гришко. Поэтому я очень удивилась привету, стала выяснять, как выглядит девица, и скоро поняла, что это наша гостья с «точки». Про лагерь она знала из моих рассказов. Судя по всему, теперь она свила гнездо в доме одноклассника. Тоже сочинила какую-то историю про себя. Пришлось открыть ему глаза на гостью. Одноклассникам ситуация показалась очень любопытной, и после уроков несколько человек вместе со мной отправились к нему домой. Девицу под белы руки повели в милицию. Скоро выяснилось, что она с Абрам-мыса, который находится через залив напротив Мурманска, сбежала из дому и бродяжничает. До решения дальнейшей судьбы её оставили в милиции. Начальник милиции, живший в нашем доме, жалея, брал её на вечер домой, где её кормили, а она охотно играла с его восьмилетней дочкой. В 9 часов вечера он отводил её в милицию, что была в трёхстах метрах от нашего дома, в КПЗ. Так продолжалось несколько дней. Девица настолько вошла в доверие к начальнику милиции, что в очередной вечер он отправил сопровождать её до милиции свою дочь. По дороге девица легко сбежала и больше в городе не обнаруживалась.
Возвращаясь к своим отношениям с родителями, хочу сказать, что они коренным образом изменились, когда я оказалась в Москве, далеко от них. Родители регулярно присылали мне необходимые деньги на проживание. Виделись мы раз в год или в два года. Переписывались, перезванивались. Письма отца всегда начинались словами: «Здравствуй, моя дорогая дочурка Лия!» и были полны заботой обо мне. Моё отношение к нему и нашему дому тоже изменилось – я с радостью ехала домой на каникулы или в отпуск. Отец, перенеся первый инсульт в 1960 году, перестал употреблять спиртное и курить, а в последние годы жизни даже кефир не пил из-за содержания в нем микроскопических долей алкоголя. В семье наступили покой и счастье. Оно продлилось недолго. После третьего инсульта в 1964 году отец умер в возрасте сорока восьми лет. Мама пережила его на сорок три года, положив их на нас с сестрой и наших детей. Как мне казалось, последние счастливые годы семейной жизни сформировали у неё убеждение, что вся её семейная жизнь была исключительно безоблачной. Во всяком случае, вспоминала она мужа всегда с теплотой.
Удивительно, но отношение родителей к моей младшей сестре Татьяне было совсем иным, чем ко мне. С ней обращались как с хрустальной вазой: её пальцем не трогали, хоть училась она хуже меня, делами по дому не нагружали. Об этом не могло быть и речи: «Она маленькая, слабенькая». Мама до своего преклонного возраста обеспечивала Тане быт – готовила, стирала. А уж вредна Татьяна была неописуемо! Причём с младенчества. Ночью, будучи малышкой, она просыпалась, хныча: «Попить и пописа-а-ать». Её сажали на горшок и давали сладкий чай, именно сладкий! В случае если давали что-то другое: воду, молоко, например, – из неё в горшок ничего не текло! Дали сладкий чай – процесс пошёл: пила и писала. Меня она просто изводила своими капризами. Вот приходит домой из школы, я грею ей на электрической плитке обед. Согрела. Зову:
– Таня, переодевайся, мой руки и садись за стол. Всё готово.
– Сейчас.
Проходит 10 минут.
– Таня, переодевайся, мой руки и садись за стол! Обед остывает!
– Ну сейчас иду!
Проходит ещё 10–15 минут. Никакого движения. Просто сидит на стуле и ничего не делает. Испытывает моё терпение, а оно небезгранично. Я её хватаю, волоку в ванну мыть руки. Она орёт, сопротивляется всеми конечностями.
– Я вообще не буду есть!
– Ну и не ешь!
Через какое-то время:
– Я есть хочу.
– Ешь.
– Суп холодный!
Я опять грею суп. И каждый день такая история! Просто прибить её хотелось! «У-у, рыжая!» – орала я самое обидное для Таньки оскорбление. Та впадала в истерику, а у меня не хватало ума оставить разок её без обеда – дурь бы и прошла.
Сестре была очень любопытна моя жизнь. Помню: восьмой класс, зимние каникулы, мы обе нежимся в постели, я с упоением читаю «Анну Каренину». Танька, первоклассница, обложилась своими детскими книжками, но не читает, а наблюдает за мной. Наконец не выдерживает:
– Почитай мне свою книжку.
– Это взрослая книга. Ты ничего не поймёшь. Читай свои.
– Пойму! Читай! Читай!
Не выдерживаю, начинаю читать ей «Анну Каренину». Минут через двадцать Танька сдаётся:
– Хватит, неинтересно.
Она за мной шпионила. Иногда доносила на меня родителям. Однажды, последив за мной на катке, сообщила:
– А Лийка на катке катается со стилягой в узких брючках!
Родители всполошились. Стиляги ещё не хватало! В следующий раз, когда я ушла на каток, они тоже туда явились и, став на снежном валу, окружавшем каток, стали за мной наблюдать. Звездой нашего катка был Женя Черепеничев. Он уже окончил нашу школу, был на два года старше меня, остался в городе, работал. Женя, как мы говорили, «ходил на ножах», т. е. катался на беговых коньках. У него был первый спортивный разряд по бегу на коньках, он ездил на соревнования. Одетый в облегающий фигуру конькобежный костюм, он, заложив руки за спину, в низкой стойке красиво наматывал километры по нашему катку. Как-то, подкатив ко мне, спросил:
– Хочешь, поучу тебя кататься?
– Хочу!
Женя стал обучать меня технике бега на коньках. Родители, понаблюдав, как я катаюсь с Женей Черепеничевым, ушли совершенно удовлетворённые.
Надо отдать сестре должное, она была доброй девочкой и всегда переживала за меня в те времена, когда меня ещё телесно наказывали. Случалось это нечасто, но бывало. В старших классах порку отменили, только ругали в случае проступков. Если надо мной сгущались тучи, Танька встречала меня на подступах к дому:
– Ой, Лийка, тебе сейчас влети-и-и-т! Уж я плакала, плакала, чтобы тебя не били!
Когда отец заносил надо мной руку с ремнём, она, заливаясь слезами, вопила:
– Не бейте Лию!
Иногда её плач спасал меня от ремня – Танина нервная система родителям была дороже, чем мой поротый зад.
– Не ори! Никто не собирается её бить!
Так что вредность Таньки уравновешивалась её сочувствием и любовью ко мне. Она с малых лет вертелась перед зеркалом – краска на полу около трюмо была стёрта добела. Так всю жизнь перед ним и вертится – стала парикмахером, профессионалом высокого класса, чьё мастерство высоко оценивали не только мурманские, но и заезжие столичные и иностранные клиентки. На мурманском телевидении она на пике своей карьеры вела какую-то передачу о причёсках.
Однажды я приехала погостить в Мурманск. Отца уже не было в живых. У нас жила бабушка, к тому времени совершенно ослепшая. Таня училась в десятом классе. Хорошенькая, рано осознавшая свою привлекательность, она пользовалась большим успехом у мальчиков. Собираясь вечером на гулянье, Таня вертелась перед зеркалом. Бабушка была слепа, но не глуха, а потому была в курсе Танькиного поведения, которое ей крайне не нравилось. Она, шепелявя, что-то возмущённо бормотала: «Вот, шука, шука бешхвоштая, повешить на пяти углах!». Я ничего не понимала:
– Тань, о чём это она?
– Расшифровываю: «Вот, сука, сука бесхвостая! Надо повесить мою фотографию на площади Пяти углов для всеобщего порицания как вертихвостку!»
К сожалению, бабушка не дожила до того времени, когда большой Танин портрет повесили на этой центральной площади города в галерее «Лучшие люди города». Татьяна смеялась:
– Исполнилась бабушкина мечта! Моя фотография на «Пяти углах»!
В отличие от меня, ей следовало бы стать артисткой. Я об этом всегда думаю, когда наблюдаю, как с юмором и артистично она рассказывает о ком-то или кого-то копирует. Чаще всего иронизирует по поводу себя, за что я её люблю. Не всем дано относиться к себе с иронией.