Наши отношения с Женей Черепеничевым не выходили за пределы катка, но и за его пределами отсутствием поклонников я не страдала. Одновременно несколько ребят за мной «ухлёстывали», как тогда мы называли ухаживания. Многие мальчики из нашего класса окончили институты, кто-то стал учителем, врачом, инженером, но, как мне кажется, из них самой интересной личностью был Володя Сазонов. У него были прямые светлые, почти белые волосы, такие же брови и ресницы, светлые глаза. Он был из офицерской семьи, но ходил в самом затрапезном виде: видавшая виды вельветовая куртка, а на ногах часто бывали не ботинки, а кирзовые сапоги. На уроках он, полулёжа на парте, дремал или читал спрятанную под партой книгу. Учился он легко, не напрягаясь, особенно по математике и физике. Всё свободное время со своим другом Валеркой Чебыкиным они проводили, шатаясь по окрестностям города или по берегу залива, во время отлива отыскивая там какие-нибудь необычные предметы. Иногда притаскивал их в класс, показывал. Мастерил деревянные пугачи, стреляющие гвоздями. Карманы его всегда были набиты пистонами для пугачей. Эти пистоны, сидя в классе за моей спиной, на уроках иногда спускал мне за шиворот. Это он и Чебыкин открыли тоннель в центре города, куда мы с ними и Элей ходили расстреливать из пугачей дневники после окончания учебного года. Судьба Чебыкина была печальна. В его поведении появились странности. Он стал заговариваться на уроках. Мы смеялись, учителя негодовали, а оказалось, что он заболел и в итоге угодил в психушку. По окончании школы Володя Сазонов поступил в Московский институт стали и сплавов, жил в общежитии. Однажды он пригласил меня в кафе, и тут меня ожидал сюрприз! Когда в гардеробе он снял пальто, я увидела на Володе строгий чёрный костюм, белоснежную рубашку и галстук-бабочку – почти что смокинг! Я просто онемела! К сожалению, с Володей мы больше не встречались, как-то не пришлось. О его дальнейшей судьбе я ничего не знаю.
Внимание ко мне одноклассников меня мало трогало – моё сердце было прочно занято Толиком Федоренковым. Ах, Толик, Толик! Я сохла по нему пять лет школьной жизни начиная с шестого класса! Влюбилась после совместного отдыха наших семей в Рахнах. Толик был старше меня на два года, жил в нашем же доме, в соседнем подъезде. Симпатичный мальчик – выше среднего роста, широкоплечий, короткие светлые вьющиеся волосы, курносый нос. Хорошо учился, отлично бегал на лыжах. Часто ездил на областные соревнования по лыжам, где выступал за нашу школу. Играя с мальчишками в футбол, всегда стоял в воротах и отважно кидался на мяч. Когда мальчишки играли в нашем дворе, я, приклеившись к окну, не отрываясь смотрела на Толика. Даже увидев его издалека, одним глазком, вспыхивала от счастья, и его, этого счастья, хватало на целый день, а то и больше! Летала как на крыльях! Что бы я ни делала, Толик постоянно присутствовал в моём сознании. Как пушкинская Татьяна рисовала на запотевшем стекле «заветный вензель О да Е», так и я исписывала промокашки во всех школьных тетрадях зашифрованным вензелем А
2
Ф – Анатолий Алексеевич Федоренков. Никогда потом, в своей взрослой жизни, я не испытывала такого яркого, сильного и беззаветного чувства.Федоренковы жили в нашем доме, в соседнем подъезде, вчетвером в такой же, как у нас, комнате 18 квадратных метров: отец (заведующий городской сберкассой), мама (тётя Лида), Славка (брат, на два года старше Толика) и Толик. После того как мы вместе отдыхали в Рахнах, где они снимали хату напротив нашей, и подружились, я часто к ним забегала послушать пластинки, которых у них было множество, и поболтать со Славкой. Он был рыжим-рыжим, весёлым и, как все, включая Толика, уверовал, что я прибегаю к ним из-за него. Однажды в нашем подъезде даже попытался меня поцеловать, но я была крепкой девочкой – отбилась!
Позднее он вместе с нашим соседом, Женькой Ананьевым, поступил в техникум в Петрозаводске и слал оттуда мне приветы, чем неимоверно удивлял Женьку. У того в голове не укладывалось, как при разнице со мной в четыре года у Славки могла возникнуть какая-то симпатия ко мне. Приехав на каникулы с осознанием этого факта, он, с удивлением взирая на меня, всё повторял: «Надо же! Четыре года! Четыре года!» Подозреваю, Женька вообще был туповат.
Когда Славка уехал в Петрозаводск, на освободившееся место тётя Лида привезла из архангельской глухомани свою племянницу Эмму, спасая её от перспективы остаться там на всю жизнь дояркой. Эмма была старше меня на год, симпатичная девочка с большими, чуть навыкате глазами, ресницами «мечта поэта» и длинными толстущими косами цвета тёмного золота. По характеру овца овцой: тихая, скромная, добрая. Оказавшись в городе, всего боялась и всех стеснялась. Я, конечно, тут же с ней задружилась – нужен был предлог для визитов к Федоренковым и свой человек в стане «противника».
С Эмкой мы однажды попали в неприятную ситуацию. Был конец августа, и мы пошли в сопки за черникой. Набрав по трёхлитровому бидончику ягод, возвращались домой. Уже подходили к «Тарелке» – небольшому круглому мелкому чистому озерцу на плоской макушке сопки с как будто отполированным каменистым дном, и до города оставалось километра два, когда перед нами неожиданно, как из-под земли, вырос матрос в рабочей робе и телогрейке. Прятался за валунами. В его намерениях можно было не сомневаться. Ясно, что он в качестве жертвы наметил Эмму. Я была худой, длинной, а она – сформировавшейся пухленькой пышечкой с о-о-очень выразительными формами. Мы прибавили шагу. Матрос шёл рядом с Эммой, не отрываясь смотрел на неё жадными глазами. Та, поняв, что жертва именно она, молча шла, смотря вперёд расширенными от ужаса глазами. Я чувствовала, что бежать нельзя и молчать нельзя. Стала говорить без умолку. О чём? О высоком моральном облике советского матроса! Трещала, стараясь вызвать и его на разговор. Он изредка отрывал свой взгляд от Эмки, со злостью на меня поглядывая и отвечая односложно «да», «нет». Так втроём: матрос, трясясь от злости, а мы с Эмкой – от страха, – дошагали до города. Там я осмелела:
– Что, – говорю матросу, – не вышло?!
– Ну, сука, попадись мне в следующий раз, не уйдёшь!
Следующего раза не представилось. Больше в то лето мы в сопки не ходили. А Толика я надеялась всё равно рано или поздно завоевать! Если я видела, что он надевает лыжи у подъезда, собираясь пробежаться по лыжне в сопках, я вострила лыжи в том же направлении. Между Новым и Старым Полярным было озеро, замерзавшее зимой и служившее катком. Его очищали от снега, получался высокий снежный вал, на котором стояла праздная публика, глазевшая на катающихся. Над катком были натянуты гирлянды лампочек. По зажжённым лампочкам мы издалека определяли, работает ли каток. На берегу стояло деревянное здание – раздевалка с прокатом коньков. Из репродуктора гремела музыка. Каток работал вечером по средам (не всегда), субботам и воскресеньям. Он был не столько местом для катания, сколько для свиданий. Толик, конечно же, ходил на каток, и я тоже встала на коньки. Сколько синяков, шишек и даже травм, сказавшихся много-много позже, стоило мне овладение коньками, не описать, но кататься я научилась! Наконец, когда я уже была в восьмом классе, а Толик – в десятом, он обратил на меня внимание. Морозными декабрьскими вечерами мы гуляли с ним по Старому Полярному, катались вместе на катке. Я была на седьмом небе от счастья, но длилось оно недолго.
Приближался новый, 1957 год. Конец декабря был самым счастливым временем школьного года: впереди каникулы, встреча Нового года, школьный новогодний вечер 1 января, всегда очень весёлый, с представлением, программа которого до самого вечера держалась в секрете. В школе были свои эстрадные звёзды среди старшеклассников. К Новому году наряжалась ёлка в актовом зале, украшались классы и коридоры снежинками из бумаги и ваты. От школьного вечера многое ожидалось, особенно от игры в почту. Все прикалывали себе на грудь картонки с номерами, на эти «адреса» писали записки, часто анонимные, которые разносили «почтальоны». В зале и коридоре второго этажа были танцы под радиолу. Завязывались и распадались школьные романы. На вечерах от волнения мои щёки до ушей заливал яркий румянец, что было для меня сущим наказанием. Я часто подбегала к большому зеркалу, висевшему около раздевалки на первом этаже, проверяя, не слишком ли я румяная, спрашивала девчонок:
– Я очень красная?
– Не очень. Как розовый поросёночек!
Получив такой «утешительный» ответ, неслась в туалет умывать лицо холодной водой.
В тот предновогодний вечер я сидела дома, наряжая ёлку. Тогда ёлки были «вкусными». Помимо игрушек и самодельных гирлянд на ёлку вешали мандарины (неизменный атрибут Нового года!), конфеты, орехи в фольге, печенье, сушки. Потом после Нового года это постепенно уничтожалось, начиная с мандаринов и заканчивая сушками. Прибежала подружка Галя и шепнула мне:
– Твой Толик на катке катается с Томкой Добродомовой!
– Не может быть!
– Сбегай, посмотри.
С Томкой Добродомовой Толик прохаживался вечерами и катался на катке до меня. Темноволосая, черноглазая, смуглая его одноклассница слыла сердцеедкой. Я её терпеть не могла, хотя не знала, что она за человек, да это было и неважно. Достаточно того, что она не выпустила из своих коготков Толика. Я и раньше ревновала. Как-то, гуляя, осторожно спросила о ней Толика. Он отшутился, а чувство опасности у меня усилилось. Быстро одевшись, я буквально перелетела через Чёртов длиннющий деревянный мост, за которым почти сразу начинался каток. Увы, убедилась! Всё так и было: катались, держась за руки, весело смеялись! Я тотчас же убежала, побоявшись, что Толик меня заметит. Не хотелось, чтобы он увидел меня, покинутую и несчастную. Ночью лежала без сна, удивляясь, почему не плачу, ведь жизнь-то разбита! Думаю, больше всего страдало моё уязвлённое самолюбие: брошена! Решила: вида не подам, что меня задело его предательство! Нравится тебе Томка Добродомова – и пожалуйста! Мне плевать! Более того, рада за товарища! Встретив Толика, собирала себя в кулак, с трудом справляясь с бившей меня дрожью, и улыбалась ему как доброму знакомому.
Наступивший новый год принес изменения в нашу семейную жизнь. В Новом Полярном рядом со школой построили кирпичный двухэтажный дом для райисполкомовских работников. Туда переехала часть жильцов из старого дома. Наша семья получила в нём комнату размером двадцать два квадратных метра в двухкомнатной квартире. Такую же комнату в соседнем подъезде получила и семья Федоренковых. Так что мы с Толиком опять жили в одном доме. Однажды представился случай довести моё мнимое безразличие до сознания Толика, чтобы много из себя не воображал. Увидев, что он вышел из дому, я забежала к Эмке поболтать. По звукам в прихожей поняла, что он вернулся. Будто продолжая разговор, нарочно громко сказала:
– Что это Толик смотрит на меня как провинившаяся собака? Зря переживает! Я к его роману с Томкой Добродомовой отношусь совершенно спокойно!
Вошёл Толик, с интересом на меня посмотрел. У меня перехватило дыхание.
– Привет!
– Привет!
Я тут же заторопилась уходить, боясь выдать свои истинные чувства, быстро попрощалась и ушла. У меня от волнения прямо руки-ноги отнимались, но я была довольна собой.
Пришла весна, потом лето, экзамены, каникулы. Мы уехали отдыхать в деревню, а Толик – в Ленинград. Там он поступил в химико-технологический институт и приехал домой только на зимние студенческие каникулы. В дороге сильно простудился и почти все каникулы провёл в постели. Не навестить тяжелобольного – это кем же надо быть?! Когда у него спала температура, я, конечно, навестила. Болтали о всякой ерунде, шутили. Похоже, он был рад моему приходу. Хотя о наших отношениях не было сказано ни слова, я вернулась домой окрылённая. Толик уехал в Ленинград, а я, потерпев месяц, выпросила у Эмки его адрес и написала письмо, полушутливое, не обязывающее к ответу. Завязалась оживлённая переписка, я жила от письма к письму. Его письма перечитывала по много раз. В эпистолярном жанре наши отношения быстро развивались. В следующий раз Толика увидела через год, он опять приехал на зимние студенческие каникулы. Тогда мы впервые поцеловались. Признаться, первый поцелуй меня разочаровал. Начитавшись литературы и насмотревшись фильмов, я ожидала неземных ощущений. Представляла, что душа оторвётся и взлетит на небо от счастья, но этого не случилось. Но ничего, потом попривыкла, понравилось.
Каникулы заканчивались. Рано утром Толик уехал. Тётя Лида, его мама, проходя мимо нашей квартиры (к тому времени мы уже жили с ними в одном подъезде в отдельной двухкомнатной квартире на первом этаже), позвонила к нам. Дверь открыла моя десятилетняя сестра Таня.
– Передай Лии записку от Толика. Он рано уехал, не хотел её будить, – сказала тётя Лида.
Танька тут же сунула нос в записку, которая заканчивалась словами: «Целую, Толик». Танька обмерла. Подняв записку как флаг, с криком понеслась к маме:
– Мама, посмотри, что Толик Лийке пишет! Целую!!! Лийка, признайся, с Толиком целовалась?
Я залилась краской.
– Отстань! Отдай записку!
– А-а-а, покраснела! Целовалась!!! Мама, пусть она скажет, целовалась или нет!
Мама молчала, лукаво на меня поглядывая. Толик ей нравился. «Выйдешь замуж за Толика, – говорила она, – я сама ему кальсоны стирать буду!» Вот до каких немыслимых пределов простиралась её симпатия к Толику! Я же готова была убить Таньку, вечно за мной шпионившую!
В следующий раз мы встретились в конце лета в Полярном. Я поступила в Москве в фармацевтическое училище и до начала учебного года на недельку приехала в Полярный.
Всё было замечательно, гуляли, целовались, конечно. Расставаясь, мы условились, что Толик приедет на ноябрьские праздники в Москву. И он приехал. Весь день 7 ноября мы шатались по Москве. Прибились к колонне демонстрантов и прошли по Красной площади, потом просто гуляли. Была отвратительная промозглая погода, под ногами месиво из грязи и снега. Устали, замёрзли. Пригласить Толика, чтобы просто согреться, в комнату к полусумасшедшей старухе, у которой снимала угол, я не могла. Видимо, не только у меня, но и у него было чувство неприкаянности.
– Сегодня уеду, – решил Толик.
Я не возражала. Вечером до отхода поезда мы посидели в ресторане на Ленинградском вокзале, потом долго прощались на перроне, обещая писать друг другу. После отхода поезда я испытала чувство облегчения. И как отрезало! Никаких писем! Ни он, ни я! Так прошло полтора года, настал 1961 год. Я приехала на зимние каникулы в Мурманск, куда к тому времени перебралась наша семья. Поехала в Полярный, в гости к тёте Поле. Вечером в субботу собиралась в Дом офицеров на танцы. Неожиданно пришла тётя Лида – мама Толика. Я оторопела. Вот что значит маленький город – слух о моём появлении каким-то образом дошёл до неё в тот же день. Тётя Лида, волнуясь, рассказала трогательную историю о том, как Толик болел, а в это время соседи по общежитию куда-то затеряли мой адрес, который ему остро необходим. Толик был любимым сыном тёти Лиды, и она, видимо, переживала, что я могу отказать. Удивившись постоянству Толика, адрес я, конечно, дала, не испытав особого энтузиазма от перспективы возобновления отношений. К тому времени Толик отодвинулся далеко на периферию моего сознания. Вскоре от него пришло письмо, насквозь пропитанное унынием, что никак не совпадало с моим восприятием жизни, куда более позитивным, хотя не могу сказать, что мне тогда жилось легко. Интересно? Да! Но уж нелегко, это точно! Более того, письмо меня возмутило! Я не могла понять, как человек, оканчивающий хороший институт в Ленинграде, живущий в общежитии, т. е. независимый от причуд сумасшедшей старухи, как я, может жаловаться на жизнь! А уж институт для меня был в такой туманной перспективе, что казался вообще нереальным! В моём ответе была назидательная лекция о том, как надо вытягивать себя за волосы из хандры. Писала со знанием дела – у меня в подругах была профессиональный психолог. Дала понять, что мне его тоскливость не по душе и продолжения отношений быть не может! Позже мне было стыдно за безапелляционный тон письма, но что сделано, то сделано. Больше он не писал.
Был сентябрь 1963 года. К тому времени я окончила фармацевтическое училище и уже больше года работала в аптеке. Непостижимым образом, будучи в командировке в Москве, Толик меня разыскал. Он приехал по адресу, по которому я была прописана, но никогда там не жила, оставил открытку. Мне её передали. В ней указывался адрес гостиницы, в которой он остановился: гостиница «Колос» на ВДНХ, где останавливались все обычные командировочные. Я приехала и села ждать в холле, поскольку, по словам администраторши, в номере его не было. В холле сидело и шумело много итальянцев, приехавших на матч какой-то своей команды с нашими футболистами. Они с любопытством на меня посматривали. Когда Толик появился в дверях гостиницы, у меня от волнения сжало горло, и я не смогла его окликнуть. Отдышавшись, подошла к администраторше, попросила её пропустить меня.
– Да он только что прошёл! Что же Вы его не окликнули?
– Неудобно было кричать на весь холл. Тут полно народу.
Она смилостивилась. Видимо, её намётанный взгляд определил, что на девушку лёгкого поведения я не похожа. Мы встретились с Толиком! Он был смущён, суетился, сбегал в магазин, купил портвейн, варёную колбасу и хлеб. Такой незатейливый набор неприятно поразил. Портвейн в компании моих друзей не уважали, употребляли исключительно сухое вино. О закуске на газетке в виде колбасы, порезанной толстыми ломтями, и говорить нечего! Какой-то вокзальный вариант встречи друзей-собутыльников! Да… Мой романтический настрой как-то тихо увял. Мне вообще пить вино не хотелось, а хотелось просто поговорить. Прошло четыре года с нашей последней встречи. Мы стали старше, не могли не измениться, и мне было интересно узнать, каким стал Толик, в общем-то, новый для меня человек. А Толику, видимо, необходимо было снять напряжение, он выпил. Вскоре появились два соседа по номеру, мы их пригласили к столу. Посидели в этой малоинтересной для нас и, думаю, для них компании, потом пошли гулять по вечерней Москве. Гуляли, разговаривали. Толик рассказывал о ребятах из Полярного, которые учились в Питере.
Каждый рассказ сводился к тому, как, встретившись, они крепко выпивали. Мне стало невыносимо скучно. В тогдашней своей компании я привыкла совсем к другим, куда более интересным разговорам. Мы, конечно, тоже выпивали, не без этого, но собирались главным образом для того, чтобы пообщаться, обсудить новинки литературы, кино, театра. Много пели под гитару, шутили. Посиделки были всегда интересными и весёлыми. Толик, почувствовав мое настроение, стал оправдываться, что он вовсе не заядлый пьяница, ходит в театр, полюбил балет. О себе он, кстати, рассказывал скупо. Оказывается, год назад, летом, будучи в Москве, он искал меня и побывал в двух местах, где я раньше жила. Интересно, что в тот же день незадолго до его прихода я тоже там побывала. Он шёл буквально по моим пятам, и мы разминулись на каких-то полчаса. Он с горечью признался, что тогда он был свободным человеком, а сейчас фиктивно женат. Я не видела в этом ничего предосудительного. С помощью фиктивных браков решались бытовые проблемы, и такие браки были достаточно распространены в те времена. Более того, я сама была фиктивно замужем, спокойно к этому относилась, но по тому, как невнятно Толик рассказывал о своём браке, заподозрила, что он не такой уж фиктивный. Явно, он что-то недоговаривал. Его намерения в отношении меня были совершенно определённые и очень серьёзные – жениться!
Для меня это было полной неожиданностью! Я к такому крутому повороту своей жизни была не готова. Наше общее будущее представлялось мне не только малоинтересным, но даже тягостным. В Москве я скиталась по чужим углам, даже не комнатам, а именно углам: снимала, жила у друзей. У него ситуация в Ленинграде, по моим ощущениям, была не лучше. Он предлагал куда-нибудь уехать вместе. Это означало не только расставание с друзьями, которых я приобрела в Москве за четыре года, которые помогали преодолевать жизненные неурядицы и стали мне близкими людьми, но это означало, что надо расстаться и с планами учиться дальше. А мне очень хотелось учиться. Кроме того, сокровенная мечта родителей – получение мною высшего образования – при таком повороте моей судьбы вряд ли бы осуществилась. Поступление в институт было бы не только исполнением их мечты, но и выполнением моего долга перед ними. Именно так я это ощущала и не могла обмануть их ожиданий. Но самое главное, у меня уже не было к Толику тех чувств, которые я питала в ранней юности. Тогда я не задумываясь пошла бы за ним хоть на край света, а тут задумалась, надо ли затягивать наши отношения, если впереди полная беспросветность. На моё решение повлияла и Евгения Адольфовна, у которой я тогда жила. Об этом замечательном человеке я надеюсь написать потом. Ей было за пятьдесят, была вдовой. Преподавала сольфеджио в музыкальной школе, а в театральной студии – пение. Она очень забеспокоилась обо мне и убедительно обрисовала, как я сломаю себе жизнь, решившись на необдуманное замужество. И я сказала Толику «нет»! Чтобы я не передумала, в следующий вечер Евгения Адольфовна прямо-таки силой увела меня из дома на какой-то совершенно дурацкий концерт студенческой самодеятельности в МГУ. И не зря! В наше отсутствие приходил Толик. Соседка сказала, что он хотел попрощаться со мной перед отъездом. Окажись я дома, неизвестно, как развивалась бы ситуация, потому что, когда я сидела на концерте, в душе у меня всё кипело, и я молча злилась на Евгению Адольфовну.
Отказ дался мне нелегко: умом я понимала необходимость такого шага, а душа опять потянулась к Толику. Он был симпатичным парнем! Но больше не было ни писем, ни встреч! Почему же я так подробно пишу о нём? После этой истории у меня на всю жизнь осталось чувство вины перед Толиком и одновременно чувство благодарности. Вины за то, что отринула его, а благодарности – за годы, наполненные влюблённостью и ощущением счастья от того, что он есть на свете. Благодарна за его долгую влюблённость в меня и целомудренность отношений! О его дальнейшей судьбе я ничего не знаю. Хочется надеяться, что всё в его жизни сложилось счастливо. Он был славным парнем, но так уж получилось, что наша совместная жизнь не состоялась. Видно, не судьба!
Город Полярный с того времени, как я покинула его, сильно изменился. Нет бараков и финских домиков – на их месте стоят современные многоквартирные дома. Город разросся. Нет старого ДОФа – он сгорел, и на его месте памятник погибшим матросам. На месте катка – гаражи. Мою родную школу перевели в другое здание в Старом Полярном. Вместо старого деревянного Чёртового моста стоит бетонная дамба. Между Мурманском и Полярным построена автомобильная дорога. Наверное, город стал красивым и более удобным для жизни, но мне не хочется в него возвращаться. Это уже не мой родной город, и возвращаться в него для меня всё равно что возвращаться на руины. Руины моего детства.
Когда я начинала писать свои воспоминания, не думала, что они выльются в такое длинное повествование. Начала писать, и «тут Остапа понесло»! Память – удивительная вещь! Откуда-то из её закоулков возникают, казалось бы, навсегда забытые лица, события. Они цепляются одно за другое, и вяжется полотно моей жизни и всего того, что было вокруг. Отъезд из Полярного в Москву был рубежом, за которым началась для меня совсем другая жизнь. В Москве я встретила интересных и хороших людей, о которых мне хочется написать. Надеюсь написать. Надо написать и сказать им спасибо.