Я написала воспоминания о своём детстве в городе Полярном, думая, что они будут интересны только моим близким. Для них, собственно, и писала. Но воспоминания попросили почитать подруги и знакомые. Кто-то из них передал их своим друзьям и знакомым. Так они оказались у соотечественников в Израиле, Германии, Норвегии. Кто-то завёз их в Сибирь. Они живут уже отдельной от меня жизнью. Думаю, их читают не из-за высокой художественной ценности (насчёт неё у меня нет никаких иллюзий), а потому, что людям интересны быт, детали, атмосфера той ушедшей послевоенной жизни. Для кого-то они, видимо, созвучны с их собственной жизнью.
Сейчас стало обязательным по радио и особенно по телевидению поносить советскую власть и её время. О чем бы ни заходила речь: о литературе, фильмах, школе, быте, одежде, – всё-всё было отвратительно. Свободы не было, никакой радости не было! Что уж говорить, штанов приличных не было! И жили одни убогие совки! Часто плюют в то время люди, просто в силу своего возраста не жившие в нем и не знающие его, а кроме того, успешно пользующиеся плодами труда тех самых совков. Как-то все разом забыли о бесплатном образовании, как оказалось, очень хорошем, бесплатной медицине, почти дармовых пионерских лагерях, домах отдыха и санаториях в советские времена. И не на две недели пребывания в них, как сейчас, а на 24 дня, за которые человек действительно поправлял здоровье. Забыли о том, что ребёнка можно было отправить в школу безбоязненно одного. Один и вернётся. Дети спокойно могли гулять во дворе, и при этом родители не опасались за их жизнь. Не было кодовых замков на подъездах, которые между тем были чище, чем сейчас. Это сейчас появилась миллионная армия охранников. Они везде и всюду: в детских садах, школах, институтах, обычных учреждениях, магазинах. Да где их только нет! Здоровые мужики-охранники целыми днями бездельничают, пялясь в телевизор. Публику пропускают через специальные турникеты, а дамам заглядывают в сумочки при входе в театр, консерваторию, музей. Про видеонаблюдение я уж и не говорю. Тоже повсюду! Стало безопаснее? Не уверена! Страна отринула социализм, но, как оказалось, с водой и ребёнка выплеснули.
При Горбачёве появился термин «общечеловеческие ценности». Как будто у нас были другие, не человеческие! С той поры термин живёт, а ценности сильно изменились. Сместились в сторону материальных. Главное, трындят об этих общечеловеческих ценностях те, которые общегосударственные ценности распихали по карманам, а то, что не поместилось, развалили. Я, прожившая большую часть своей жизни при советской власти и не понаслышке знающая все её минусы, ненавижу, когда плюют в мою жизнь и жизнь моего поколения! Мы не были убогими, учились по-настоящему, работали по-настоящему, умели дружить, и жизнь у нас была интересная! Жить вне времени невозможно. Жизнь любого человека, так или иначе, отражает его. Моя жизнь – тоже отражение времени, в котором я жила, маленькое стёклышко в калейдоскопе той жизни.
Друзья, прочитавшие мои воспоминания, спрашивают: «А что же было дальше с девочкой с Севера? Как сложилась твоя жизнь в Москве?» Удовлетворяя их любопытство, а более того, желая вспомнить добрым словом встретившихся и помогавших мне людей, я продолжаю своё жизнеописание. Безусловно, мои оценки людей пристрастны и не могут быть другими. Воспоминания – всегда личное отношение к прошлому.
Вспоминая свою прошедшую жизнь, нахожу в ней мало моментов, когда мне, как богатырю на распутье трёх дорог, приходилось делать выбор. Часто случай определял выбор пути, но тогда он не рассматривался мною как судьбоносный. Да и кто это может предвидеть? Итак, появление на нашем школьном спектакле Любинского (к сожалению, не помню его имени и отчества), о котором я уже писала, изменило мои жизненные планы. Я вместо того, чтобы двигать в химики, как намеревалась до его появления, собралась в артистки. И что удивительно, родители этому не противились! Школу я окончила с хорошим аттестатом зрелости – пятёрки, четвёрки. По количеству пятёрок он мог бы быть и лучше, если бы я больше думала об учёбе, но на неё как раз времени и не хватало.
Было решено, что я поеду в Москву, где было четыре театральных вуза. Любинский дал мне конверт с домашним телефоном и запиской для И.М. Раппопорта – заместителя декана театрального училища им. Щукина. По приезде в Москву я должна была ему позвонить и передать записку, в которой была просьба Любинского обратить на меня внимание. Почти что в Москве у нас обнаружились почти что родственники. Брат Виталия Смирнова, мужа маминой сестры Поли, Александр Иванович Смирнов с семьёй жил в Бирюлёве. В те времена это был далёкий загород. В начале июля Смирновы всей семьёй – Александр Иванович с женой, дочерью и сыном – встретили меня на Ленинградском вокзале и отвезли к себе. В Бирюлёве они жили в доме из трёх комнат и кухни, в котором занимали две небольшие комнаты. Ещё одну комнату занимала молодая семья бывшего военного. При доме был приусадебный участок с огородом и садом. В то время всё Бирюлёво было застроено частными домами с садами и огородами вокруг них. От электрички до дома было километра полтора.
На следующий день я поехала в Москву, в училище им. Щукина. Около него уже бурлила толпа рвущихся в артисты. Как я узнала, толпа одновременно поступала во все театральные училища: Щукинское, Щепкинское, училище при МХАТ и ГИТИС. Я тоже по примеру многих записалась на прослушивание в Щукинское, Щепкинское и ГИТИС. Около мхатовского училища потолкалась, но побоялась даже и записаться. Вступительная суета вокруг театральных училищ многократно описана известными актёрами и показана во многих фильмах, так что нет нужды на ней останавливаться. Абитуриенты около них находятся в броуновском движении, трясутся от волнения. Клубятся слухи: кто в приёмной комиссии, как слушают, что и как надо читать и т. п. Я позвонила И.М. Раппопорту. Мне сказали, что он даче. Через день ещё раз позвонила, ответ тот же самый. Поняла, что звонить бесполезно. Похоже, он засел на даче на всё лето или по крайней мере на время экзаменов, а может быть, это был дежурный ответ для навязчивых абитуриентов.
Когда на весенних каникулах мы с Театром юного полярника были в Москве, наш спектакль посмотрели сотрудники института художественного воспитания детей и подростков. Узнав, что я собираюсь поступать в театральный институт, предложили мне по приезде в Москву перед экзаменами зайти к ним. Я зашла. Меня тепло встретили, устроили прослушивание, после чего обнадёжили:
– Не сомневаемся, что два вступительных тура вы пройдёте, а на третьем туре будут этюды, тут уж как получится.
Начались прослушивания, и я в двух училищах была отсеяна после первого же тура, а в одном – после второго. Долго не слушали:
– Спасибо, достаточно.
Моя подруга – соперница Эля тоже приехала поступать. Любинский её видел в спектакле и говорил, что вряд ли из неё выйдет что-нибудь интересное. Она записалась на прослушивание во ВГИК, ГИТИС и Щукинское училище и везде, как говорится, «с песней», прошла все туры. После третьего тура надо было определяться, в какой вуз подавать документы и сдавать экзамены по общеобразовательным предметам. Эля выбрала ГИТИС потому, что там иногородним студентам предоставляли общежитие. Сдала все экзамены и стала студенткой ГИТИСа. А я оказалась у разбитого корыта!
Я не плакала, но, конечно, была расстроена. И стыд был! Не оправдала надежд, которые на меня возлагали родители, Галина Николаевна! Годы спустя я поблагодарила судьбу за то, что отвела меня от театральной стези. Но тогда… Хоть головой о стенку бейся! Надо было что-то делать дальше! Вспомнила о своём прежнем намерении посвятить жизнь химии и двинула, ни много ни мало, на химический факультет в МГУ. О других химических вузах я просто не знала. При этом с собой в Москву даже никаких учебников не взяла. В те времена профессора МГУ читали бесплатные лекции для абитуриентов. По литературе, математике и физике лекции читались в здании МГУ на Моховой, а по химии – на Ленинских горах на химфаке. Я стала посещать эти лекции, всё больше проникаясь сознанием неготовности к экзаменам и впадая в уныние. И вот 1 августа, когда все нормальные абитуриенты пошли на экзамен писать сочинение, я пошла в приёмную комиссию и забрала документы. И некому было вправить мне мозги! Решила не тратить понапрасну время и нервы на поступление в институт, а поступать в какой-нибудь техникум. Ткнулась в один, другой. И тут меня ожидал неприятный сюрприз – в техникумы брали только жителей Москвы и Московской области.
Мои метания с большим скепсисом наблюдала, не вмешиваясь, семья Смирновых, у которых я остановилась. Александр Иванович Смирнов был полной противоположностью своему старшему брату Виталию Ивановичу. Тот, как я уже писала, был высоким, сутуловатым, с чёрными волосами, густыми чёрными бровями, крупным носом и массивными челюстями. Был немногословен и даже косноязычен. Александр Иванович был стройным блондином выше среднего роста с тонкими, правильными чертами лица, быстрым в движениях и в разговоре. За словом в карман не лез. Он был бывшим военным, а точнее, как годы спустя я поняла из его намёков, бывшим кагэбэшником. Они, как известно, бывшими не бывают. Производил впечатление оборотистого человека. Подозреваю, таким и был, притом не дурак выпить. Его жена Мария Ефимовна, марийка по национальности, невысокая, полноватая, с выраженными признаками Востока на лице: круглое лицо, высокие скулы, разрез чёрных глаз, всё как надо на Востоке. Вологодская родня мужа, не вдаваясь в тонкие этнические различия, между собой называла её «Сашкиной татаркой», а их сына Юру десяти лет, черноволосого, чернобрового с плоской переносицей – «чисто татарин».
Их дочери Эльвире (тёзке моей подружки) было на тот момент двадцать лет. В её внешности удачно сошлись славянские и восточные гены. Она была выше матери ростом, с хорошей стройной фигурой. Натуральная яркая блондинка с молочным цветом лица. Восточные черты проглядывали в высоких скулах, разрезе больших карих глазах, точёном носе, красиво очерченных упрямых губах. Когда она шла по московским улицам (а она не шла, а несла себя), мужчины провожали её восхищёнными взглядами. Красавица! Наш общий двоюродный брат Феликс говорил: «Красивая девка! Но злая!..» Характер и правда был, мягко говоря, сложный. Сказать, что взбалмошный, – ничего не сказать! При очередной её выходке мать возмущалась: «Ну Параня, вылитая Параня!», считая, что дурной характер дочь унаследовала от давно умершей свекрови. Моя тётя Поля, невестка той же Парани, говорила по этому поводу: «Да уж хватит трясти Паранины кости, сама по себе Элька такая дура!» Эля была модной девушкой. На танцы, которые проходили на танцплощадке неподалёку от дома, она надевала чёрное из тафты платье с пышной юбкой. Под неё надевала по моде тех лет нижнюю юбку, сшитую из простой белой бязи и накрахмаленную для пышности так жёстко, что та при движении гремела.
У соседей в то время гостил друг, приехавший в отпуск с Дальнего Востока, – молодой симпатичный парень, офицер-вертолётчик. В Элю влюбился до потери пульса, звал замуж. Родителям очень хотелось её удачно пристроить, а этот парень с хорошей зарплатой выглядел вполне подходящей партией. Я её спросила:
– Пойдёшь за него замуж?
– Я что, похожа на идиотку, бросающую Москву ради забытой богом дыры на Дальнем Востоке?
И продолжала играть с ним как кошка с мышкой, руководствуясь правилом детской считалочки – «да» и «нет» не говорить. В конце концов отпуск закончился, парень уехал с растерзанным сердцем.
Эля только что окончила московское фармацевтическое училище. Они с матерью с самого начала к моим артистическим, а потом и университетским устремлениям относились скептически, если не сказать сильнее. То, что я потерпела поражение на всех фронтах, восприняли как закономерный крах непомерных притязаний. Даже пожалели. Инициативу на себя взяла Эля:
– Ты в Полярный-то хочешь возвращаться?
– Нет, конечно!
– Тогда поступай в фармацевтическое училище.
– Но туда же берут только тех, у кого московская или подмосковная прописка.
– Можно сделать справку о том, что ты проживаешь по нашему адресу.
Я охотно согласилась. Александр Иванович взял у меня деньги на бутылку водки, на следующий день распил её с кем надо и принёс нужную справку. Мы с Элей поехали в её училище, где с этой справкой и аттестатом зрелости меня записали на экзамены. Училище – старое одноэтажное длинное деревянное здание – находилось во дворе фармацевтической фабрики, в окружении двухэтажных зданий, построенных из красного кирпича, вероятно, сто лет назад. Фабрика выпускала галеновые препараты, т. е. настойки, экстракты из растительного сырья. Запах валерьянки и пустырника распространялся по всей Домниковской улице, на которой она располагалась. Да-а-а… Это тебе не МГУ! Экзамены (всего-то два) я, не напрягаясь, сдала на пятёрки и была зачислена в училище.
До начала занятий оставалось дней двадцать, и я, чтобы не путаться под ногами у Смирновых, уехала в Полярный. Вернулись с отдыха родители с сестрой Таней. Они на удивление спокойно отнеслись к моему провалу с поступлением в театральное училище. Посчитали, видимо, за благо то, что бог отвел меня от артистической карьеры. Возможно, для них фармацевтическое училище было предпочтительнее театрального. Перед самым 1 сентября я вернулась в Москву, вернее, в Бирюлёво. Начались занятия, и первую неделю я прожила у Смирновых. Хотя жила я у Смирновых не на халяву – для этого мы были не настолько близкими родственниками, моё житье у них создавало определённый дискомфорт для всех и было в тягость им. Они и решили проблему. Тётя Маша, работавшая медсестрой во 2-й Градской больнице, по сарафанному радио узнала, что какая-то бабка сдаёт угол неподалёку, во 2-м Павловском переулке.
Мы туда поехали. Матрёна (отчества не помню) оказалась полуслепой, наполовину хромой, а позднее выяснилось, и полоумной старухой, но не в моём положении было привередничать. Надо было решить вопрос с пропиской. Без прописки жить было нельзя. Более того, полагалось жить только там, где ты прописан. А из Полярного я уже выписалась. Вопрос опять же решил Александр Иванович. Взял у меня паспорт, 450 неденоминированных рублей (т. е. 45 руб. после деноминации) и пошёл к начальнику отделения милиции. Переговорил с ним с глазу на глаз, и меня временно на год прописали по адресу тёти Моти. В следующие два года прописку без вопросов продлевали. Так что Смирновым за всё большое спасибо!