Родители дали деньги на обзаведение. Я купила раскладушку, подушку, китайское пуховое одеяло, несколько лет служившее мне одновременно матрасом и одеялом, т. е. практически спальным мешком. Для того чтобы дать представление о раскладе доходов и цен в те времена, сообщаю, что за угол в комнате я платила стандартную в те времена цену – 15 рублей в месяц. Стипендия в училище была 18 руб. Родители присылали 45 руб. ежемесячно. Проезд в метро стоил 5 копеек, троллейбусе – 4 коп., а в трамвае – 3 коп. Месячный проездной на все виды транспорта, кроме такси, стоил 7 руб. Килограмм докторской колбасы стоил 2 руб. 20 коп., любительской – 2 руб. 90 коп. Килограмм чёрной икры стоил 110 руб., которая в открытых больших жестяных банках стояла в витринах всех рыбных магазинов. Икру я не покупала, а на скромное пропитание хватало.
Дом, в котором я поселилась, стоял на углу 2-го Павловского переулка и улицы Павла Андреева. Рядом был завод имени Владимира Ильича, бывший завод Михельсона. На улице Павла Андреева был небольшой прямоугольный сквер с ёлочками по его периметру и бюстом Ленина в центре. Сквер был разбит на том месте, где в 1919 году был ранен Ленин после митинга на заводе Михельсона. Рядом находилось двухэтажное здание, на втором этаже которого была фабрика-кухня. Там было два зала: один зал самообслуживания, в другом обслуживали официантки, и в нём на столах были скатерти. В зале самообслуживания можно было пообедать за 50 коп. В другом зале порции были побольше и еда повкуснее. Обед там стоил рубль или рубль с копейками. Цены были вполне демократичными, но бывали времена, когда даже обеды в зале самообслуживания были для меня расточительством.
В коммунальной квартире помимо комнаты тёти Моти было ещё четыре. Комнату, примыкавшую к комнате Матрёны, занимала незамужняя необщительная, даже угрюмая, крупная женщина, которой, думаю, было около сорока лет или больше. Кажется, её звали Паней. В следующей комнате обитала семья Блюдёновых: старик со старухой, их сын (водитель мусоровоза), его жена (бухгалтер) и её дочь четырнадцати лет. Старик был маленьким с тёмным от постоянной щетины лицом. Часто сидел на лавочке в коридоре напротив туалета рядом с чёрным ходом и молча курил. Голоса его я ни разу не слышала. Его страстью во все времена года была рыбалка, куда он, по-видимому, сбегáл от семейных разборок. Их инициатором была его жена – высокая прямая старуха с вечным серым платком на голове и вытянутым лицом, с тонкими поджатыми губами и ненавидящим взглядом маленьких близко посаженных глаз. Её лицо напоминало лица каменных истуканов с острова Пасхи. Только выражение их лиц добрее. Между ней и семьёй сына шла постоянная война. Матери не нравилось то, что сын женился на женщине с ребёнком, да ещё и привёл их в её комнату. Его жена и её дочь-подросток были располагающими к себе, общительными, и из всех жильцов мне они были более всего симпатичны. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: жена значительно умнее и образованнее мужа. Мезальянс был налицо и, можно сказать, написан на лице. Замуж за него вышла не от хорошей жизни. Как-то обмолвилась, что у неё была такая тяжёлая жизненная ситуация, хоть в петлю полезай. Тут подвернулось замужество, оказавшееся ненамного лучше петли. Поначалу она пласталась перед свекровью, работая до обмороков и дома, и на службе. Поняв, что эту злобную каменную глыбу ничем не проймёшь, постаралась от неё дистанцироваться, дабы сохранить себя и дочь. Старуха устраивала семье сына адскую жизнь. Попадало и безвольному сыну. Однажды, во время очередного скандала, он с воплем «Убивают!» вывалился в коридор, в котором в тот момент оказалась я. Кинулся ко мне:
– Лия, вот гляди!
И подставил свою голову мне под нос. На волосах была кровь. Из его воплей я поняла, что мать чугунной сковородой хватила его по голове, раскроив кожу. Так что битвы бывали и кровавыми!
Комната Блюдёновых граничила с той, в которой жила тихая еврейская семья Смелянских. Их комната была разделена на две маленькие, в которых повернуться было негде. Главой семьи был Иосиф – Йёся, как его звали мать и жена. Он работал водителем грузовика. Был довольно крупным мужчиной, молчаливым, доброжелательным. Мне он казался всегда усталым. Мать, Софья Иосифовна, маленькая худенькая старушка с пучочком седых волос на затылке, была похожа на белую мышку. Когда тот же Блюдёнов, показывая окровавленную голову, призывал её в свидетели мамашиных безобразий, Софья Иосифовна, прижав ручки к груди и быстро-быстро семеня по коридору, пищала, повторяя:
– Я ничего не видела! Я ничего не знаю!
Её невестка, Полина Абрамовна, работала театральной кассиршей, из-за чего всю семью Смелянских соседи причисляли к интеллигенции. Она любила театр и, естественно, была в курсе театральной жизни Москвы. Она и Йёся поженились в зрелом возрасте. Им обоим было за сорок, а сыну лет десять. Реальной главой семьи была Полина Абрамовна, считавшая, видимо, что Йёсю она собой осчастливила. Софья Иосифовна перед ней робела. У Смелянских в комнате был телефон, от установки которого в квартирном коридоре другие жильцы отказались. Смелянские всегда разрешали мне позвонить по нему, когда я просила. Я, конечно, этим не злоупотребляла, звонила только по делу и очень коротко.
Наконец, пятую комнату занимала семья, во главе которой стояла Акилина Ивановна (тётя Лина), приземистая полная старуха с широким лицом и зычным голосом. Её безвольный, часто напивавшийся сын работал где-то на заводе не то токарем, не то слесарем. Невестка, высокая, дородная, во всём подчинявшаяся свекрови, но не тяготившаяся этим, работала на чулочной фабрике. Их сыну было лет семь. Акилина занимала активную жизненную позицию и надзирала над всей квартирой. Она бдительно следила, кто намусорил и как убирается, кто и как помыл после себя ванну и пр. В квартире соблюдалась строгая очерёдность уборки: один член семьи – одна неделя уборки. Меня в этот график сразу же включили. В течение недели надо было ежедневно подметать квартиру, а в конце – помыть. На мытьё за три рубля можно было кого-нибудь нанять. К такой услуге прибегали только Смелянские. Мне денег всегда не хватало, поэтому я мыла сама квартиру, тем более что случалось это нечасто. Я сразу попала под надзор бдительного ока Акилины, поскольку она добровольно в некотором роде опекала Матрёну – мою хозяйку.
Матрёна в незапамятные времена приехала в Москву из деревни. Город её не изменил – так и осталась невежественной бабой, да к тому же с дурным характером. Когда-то у неё был муж и трое детей. Все умерли. Дети умерли в младенчестве, она их не помнила. Из-за глаукомы Мотя видела только контуры предметов. На ногах у неё были трофические язвы, которые она смазывала мазью Вишневского – как известно, сильно воняющей рыбьим жиром и ксероформом. Передвигалась Мотя не очень уверенно, держась за стенку, на улицу не выходила. В соседнем доме жила какая-то родственница, часто её навещавшая. Дородная женщина годов сорока пяти. Инвалид. Она примерно с перерывом в три месяца заболевала. Болезнь её заключалась в том, что, не употребив ни капли спиртного, она имела вид сильно пьяного человека. У неё заплетался язык, становилась замедленной и несвязанной речь, появлялись неустойчивая пьяная походка и нескоординированные движения. Её клали в психиатрическую больницу им. П.П. Кащенко, откуда через месяц она выходила твёрдой походкой и со связной речью.
Вот в такую «Воронью Слободку» меня занесла судьба! Между соседями скандалов не бывало, но и дружбы тоже. Мирное сосуществование. Ко мне жильцы квартиры относились или нейтрально, или доброжелательно. Старуха Блюдёнова не в счет – она всех ненавидела. Мои неприятности начались с момента, когда у соседки Пани поселился племянник, выпущенный из мест заключения. Молодой парнишка, маленького роста, как говорится, метр с кепкой, плюгавенький с ухватками, ужимками и разговором бывалого блатного. Из-за щуплости трудно было определить его возраст – наверно, лет двадцать с небольшим. Он сразу положил на меня глаз и приступил к конкретным действиям. Вечерами встречал на улице, когда я поздно возвращалась домой, или пытался облапить в квартирном коридоре. Я отбивалась, давая понять и словами, и действиями, чтобы отвалил по-хорошему. Он объявил мне, что всё равно я от него никуда не денусь. Я его не очень-то боялась, но жизнь он мне отравлял. На счастье, продолжалось это недолго. По всей видимости, работать он не собирался, а занялся своим привычным делом – гоп-стопом. Угрожая ножичком, пытался грабить прохожих. За этим занятием его прихватила милиция, и он отправился туда, откуда недавно явился.
Однако для меня неприятности, связанные с соседкой Паней, на этом не закончились. После отбытия племянника за решётку она решила устроить свою личную жизнь. Каким образом? Да просто: сдала угол в комнате мужчине. Отвратительному типу лет за сорок, плешивому, с прилизанными жирными, редкими пегими волосами на маленькой головке, маленькими глазками, пузатому, сальному. У него на лбу было написано крупными буквами: «ПРОХОДИМЕЦ!» Надо сказать, что никто из жильцов по квартире не ходил полуодетым, а этот всегда выползал из комнаты в майке и пижамных штанах. Видимо, считая себя неотразимым, встретив в коридоре, гаденько ухмыляясь, шёл на меня как танк, стараясь своим жирным животом придавить меня к стене. В статусе съёмщика угла он пробыл недолго. Не прошло и месяца, как он стал законным мужем с постоянной пропиской на жилплощади Пани. Мне, девчонке, трудно было понять: от какой такой женской безысходности можно было польститься на него?! Не помню, где он работал и работал ли вообще, но только он днём часто бывал дома и, как отследила Акилина, стал водить дамочек. Жена в это время была на работе. Как он ни крался, бдительную Акилину невозможно было обмануть. В очередной раз, когда он прокрался с кралей, она была начеку. Дамочка после «трудов праведных» решила освежиться в душе. Когда она вышла из ванной комнаты, её встретили три бабки: Матрёна, Акилина и Блюдёнова, ради благого дела присоединившаяся к коллективу. Бабки были вооружены вениками, которыми от души и отхлестали мадам по помытому телу. Говорят, она визжала как поросёнок, которого режут. Вечером обо всём было доложено Пане. С мужем она развелась. Большую 20-метровую комнату пришлось разменять. Так что этот проходимец ещё и жилплощадь получил! Все события со скоропалительным замужеством, таким же разводом и разменом комнаты уложились в срок, занявший меньше трёх месяцев.
В бывшую Панину комнату вселились молодожёны, уже далеко не юные. Обоим было за тридцать, и у обоих это был второй брак. Оба имели какие-то рабочие профессии. Муж был довольно весёлым, разбитным и любил выпить. Она – аккуратистка, работящая, была разговорчивой и простой в общении. Её первый муж умер. Как-то я вместе с ней была на кухне, на минутку заглянул её муж, незатейливо пошутил. Я заметила:
– Весёлый!
– Да, весёлый… Мой покойный муж был непьющим, неразговорчивым. Руки золотые. Всё мог смастерить, починить, но всё молча. Я на него, бывало, сердилась – молчит и молчит! Теперь, если бы мне сказали, что там, под мёрзлой землёй, он живой, да я бы побежала, поползла бы! И голыми руками бы его отрыла!
И даже показала, как она скребла бы мёрзлую землю. Добавила с горечью:
– Не знала, дура, какая была счастливая!
Но жизнь брала своё. С новым мужем через два года у них родилась девочка.
Сын Акилины часто закладывал за воротник. Возвращение его с работы в день получки она и невестка ждали с нескрываемой тревогой: каким придёт? Чаще всего приходил нетрезвым. Однажды, получив зарплату, как обычно, зашёл в какую-то забегаловку. Там рядом с ним нарисовались два собутыльника. Все выпили. Он угощал. Моментально подружились. Они проводили его до дому, в подъезде хорошенько отметелили и обобрали до нитки. Какое-то время этот урок держал его в трезвости.
Заметным событием в квартирной жизни стало посещение сыном Акилины и её невесткой ипподрома. В одно из воскресений они рано утром куда-то смотались. Вернулись шумные, весёлые, с бутылкой портвейна и тортом. Рассказали, что ездили на бега. И по неписаному закону – «новичкам везет» – выиграли шестьдесят рублей. Зарплата невестки за месяц!
– Теперь будем ездить каждое воскресенье! – объявили они. Но на этом их везение и закончилось. В следующий раз выиграли рублей пятнадцать, а потом или вовсе ничего, или проиграли. Раж сошёл на нет. Но меня они уговорили тоже съездить на ипподром с тем же побудительным стимулом – новичкам везёт. Я поехала. На ипподроме гудящая толпа, очень пёстрая. Ходят какие-то личности – видно, проигравшиеся в дым и ищущим взглядом высматривающие компаньонов, чтобы сделать ставку. Денег даже на один билетик у них не было. Кажется, один билетик стоил то ли один рубль пятьдесят копеек, то ли три рубля. Точно не помню. Я купила программу бегов. В ней были характеристики лошадей. Прочитала. Все лошади просто замечательные! Выбрала наугад из списка – всё равно должно повезти! Как оказалось, далеко не фаворита. Купила билетик с номером этой лошади. Начались заезды колясок. Ипподром гудит, лошади бегут несколько кругов. Вперёд вырывается фаворит и ведёт гонку. Зрители хором подгоняют! Приближается к финишу и вдруг незадолго до него, у самого финишного столба, делает «свечку» – встаёт на дыбы, и по этой причине снимается с гонки, т. е. проигрывает её вчистую. Это мне потом окружающие объяснили. Я-то ничего не поняла. Ипподром взревел:
– А-а-а! Купили-и-и… Продался-а-а-а…
Я стала спрашивать стоящих рядом зрителей, кому продался. Мне указали на застеклённую трибуну, возвышавшуюся над открытыми трибунами. Как объяснили, это была ложа привилегированных персон. Видимо, большая и знающая лошадей часть публики поставила именно на эту лошадь и потеряла деньги. Кажется, я выиграла столько, сколько стоит билетик, т. е. практически ничего. Поставила на следующую гонку, проиграла. И это было благом. Играть больше не захотелось. Вообще вся обстановка мне была неприятна. Жаль было потраченного воскресенья. Больше на ипподроме не бывала.