Первые три месяца жизни в Москве были для меня невероятно тягостными. Вставала рано – часов в шесть утра, не позднее семи выбегала из дому, чтобы успеть на занятия к восьми тридцати. Занятия в училище были довольно скучными: химия, анатомия, ботаника, латынь и прочие предметы, базовые для фармации. Девочки в группе, москвички или из Подмосковья, после занятий спешили домой. Подруг среди них у меня в первый год не появилось. Вечером идёшь по Москве – окна светятся уютным мягким светом. В те годы люстры в комнатах были редкостью. Чаще висели абажуры, дававшие тёплый свет с оттенками оранжевого или розового. Казалось, за окнами идёт интересная жизнь, в которой мне нет места. Я во всей Москве никому не нужна. Ни-ко-му!
Вспомнила, что знакомые в Москве у меня всё-таки есть! Это сотрудники института художественного воспитания детей и подростков. И однажды после занятий в училище поехала туда. Встретили меня тепло:
– Лия! Вы остались в Москве? А мы думали, вы уехали! Чем занимаетесь?
Я рассказала, что учусь и, в общем-то, ничем больше не занимаюсь, а хотелось бы. Кстати сказать, с одной из тех сотрудниц, Юлией Ильиничной Юдиной, я сохранила отношения до самой её смерти в 2006 году, т. е. на протяжении более сорока лет, и провожала её в последний путь. Среди сотрудников оказался Николай Никифорович Шевелёв. Он мне предложил:
– Приходите в драматическую студию, в которой я занимаюсь.
Студия находилась в Московском доме народного творчества, сокращенно – МДНТ. Он располагался на Большой Бронной в здании бывшей синагоги. (Во времена перестройки здание вернули синагоге.) Руководил студией Пётр Михайлович Ершов.
Пётр Михайлович Ершов (1910–1994)
Я пришла в студию. В ней было человек двадцать. Приняли меня поначалу на правах кандидата. Так было заведено в студии. Сначала к человеку присматривались, а потом уж определяли, достоин ли он того, чтобы быть принятым в члены студии. Главный критерий оценки кандидата и приемлемости его для студии – ответственное отношение к делу, а конкретно, к тому, чем занималась студия. Он должен быть беззаветно ему предан. Только после этого шли все остальные качества, включая и актёрские способности. В студии была железная дисциплина. На занятия или репетиции следовало приходить не позднее чем за десять минут до их начала. Пришедший ровно к назначенному времени считался опоздавшим. Два таких прихода, и человек изгонялся из студии, несмотря ни на какие заслуги. И никто никогда не опаздывал. Приходили заранее, ровно за десять минут до назначенного времени все уже были на местах, и начинались занятия. Помешать прийти на них могла только тяжёлая болезнь. Другие обстоятельства в расчёт не принимались. Поразительно, что студийцы сами установили эти правила и с энтузиазмом им следовали. Чувствовалось, что студия была главным делом их жизни или по крайней мере существенной частью жизни. В отношениях между студийцами наряду с требовательностью были взаимовыручка, теплота и юмор, что меня сразу подкупило. Я безоговорочно влюбилась и в студию, и в студийцев. Они стали мне близкими людьми, некоторые из них – на многие годы.
Сам Пётр Михайлович был целиком поглощён своим делом: дальнейшей разработкой системы К.С. Станиславского – метода физических действий. Как мне казалось, он был занят этим каждую минуту своей жизни. Делу его жизни была подчинена и семья. Жена, Александра Михайловна, грузная дама, окончившая консерваторию, бывшая певица, когда-то работавшая в кукольном театре Образцова (пела там романсы за ширмой), вела домашнее хозяйство, обеспечивала комфортный быт для Петра Михайловича, совершенно растворившись в нём. Она была в курсе студийной жизни во всех деталях, живо её переживая и, думаю, влияя на неё. Ей была отведена роль диспетчера – быть постоянно на домашнем телефоне. Студийцы обязаны были звонить каждый день для уточнения места и часа занятий и получения каких-либо указаний Ершова.
Жили Ершовы на Зубовском бульваре, между метро «Парк культуры» и Зубовской площадью, в старом доме, стоявшем во дворе другого дома, выходившего на Садовое кольцо. В этом же дворе стоял деревянный домик – по-видимому, частный, с небольшим палисадником. Такой вот островок старой Москвы. Все эти дома давно снесены, на их месте построены большие новые здания.
Коммунальная квартира, в которой жили Ершовы, была на втором этаже. В ней помимо них было ещё двое соседей. На двери квартиры, как было принято в те годы, висело три почтовых ящика с наклейками названий печатных изданий, которые выписывал хозяин ящика. Прихожая была одновременно и общей кухней. У Ершовых было три комнаты: довольно тесная проходная столовая, из которой одна дверь вела в небольшой кабинет Петра Михайловича, а другая – в более вместительную гостиную, где были две кушетки и стоял рояль. Стены гостиной были увешаны фотографиями. Помню, там был портрет актёра Топоркова, которого, по моим наблюдениям, Пётр Михайлович боготворил. Было много групповых снимков. В гостиной Пётр Михайлович иногда проводил занятия, репетиции. Там же бывали и студийные сборища, посвящённые дням рождения или каким-либо памятным студийным датам.
Дочь Петра Михайловича, Саша, училась в педагогическом институте на математическом факультете. После его окончания какое-то время работала в школе, а потом всю свою жизнь посвятила делу отца. Работала в институте художественного воспитания детей и подростков. Защитила кандидатскую диссертацию в этом институте, там же заведовала лабораторией. Она продолжает служить ему и по сей день, пропагандируя его методологию и переиздавая труды Петра Михайловича.
Пётр Михайлович утверждал вслед за Станиславским, что, если актёр талантлив от природы, ему никакая система не нужна. Она нужна актёрам средней одарённости, каковых большинство. Чтобы помочь им овладеть актёрским мастерством, он создал, как он сам называл, технологию актёрского искусства. Он разложил поведение человека на отдельные действия, для которых характерны своя физика тела и интонации: например, для объяснения, приказания, подбадривания, упрёка, предупреждения и пр. По словам Ершова, такие упражнения для актёра – как ноты для пианиста, из них складываются гаммы. Играя их, пианист тренирует руки, а актёр – свою психофизику. При этом между партнёрами могут быть равные отношения или неравные: со стороны одного – превосходство, а со стороны другого – подчинение. Он называл эти отношения пристройками. Возможно, это термин Станиславского. Соответственно, пристройки могут быть наравне, сверху и снизу. Они тоже выражаются языком тела и интонациями. При этом возможны, как в жизни и бывает, различные сочетания пристроек и действий. Безусловно, что под эти упражнения надо было подкладывать психологический и смысловой контекст. Сам Пётр Михайлович блестяще иллюстрировал упражнения. Одновременно естественно и выразительно. В молодости он был актёром, думаю, хорошим актёром. Он учил, что взаимоотношения партнёров на сцене всегда носят характер конфликта, т. е. столкновения интересов, когда каждый персонаж добивается своей цели. Активная борьба партнёров за выполнение своей задачи (естественно, в предлагаемых обстоятельствах) и составляет основу театрального действия, за которым публике интересно наблюдать. Отсутствие такового он называл болотом. Одновременно с этим были упражнения на развитие внимания, мышечное расслабление. Я описываю его методику коротко и примитивно. У Ершова на эту тему написаны книги: «Технология актёрского искусства», «Режиссура как практическая психология (Взаимодействие людей в жизни и на сцене)», «Темперамент. Характер. Личность» (в соавторстве с П.В. Симоновым), «Происхождение духовности» (в соавторстве с П.В. Симоновым и Ю.П. Вяземским), «Потребности человека». Думаю, эти книги интересны не только людям из театрального мира, но и всем тем, кого интересует психология и поведение людей. Секреты театрального искусства, оказывается, вполне применимы в обыденной жизни. (Павел Васильевич Симонов был известным психофизиологом, академиком, его сын Юрий Павлович Вяземский – профессор Московского государственного института международных отношений, дочь – известная актриса Евгения Симонова).
Вместе с тем, как бы ни хороша была теория, в реальности органично выполнение упражнений получалось у людей, наделённых актёрскими способностями. А у тех, кто ими не обладал, они выглядели неестественно. Кроме того, Пётр Михайлович требовал строгого следования жёстким рамкам упражнений, что иногда доходило до абсурда. Бывало, трудно мгновенно подложить под упражнение оправдывающую его психологическую основу, т. к. часто Ершов менял партитуру упражнения по ходу его выполнения. Он был настолько увлечён своей теорией, что, казалось, не замечал этого.
Пётр Михайлович, без сомнения, был человеком неординарным. Прежде всего это был широко и фундаментально образованный человек из той когорты образованных русских интеллигентов, каких в наше время уже не встретишь. Стоит почитать его книги, чтобы убедиться в этом. У него была обширная библиотека. Любил и хорошо знал русскую поэзию, особенно поэзию Серебряного века. Сохранились магнитофонные записи, где он читает стихи Гумилёва, Ахматовой, Пастернака, сделанные, когда он был уже в пожилом возрасте. До глубокой старости работал над собой, шлифовал мастерство. Безусловно, это был творческий, оригинально мыслящий человек. Творчество, умственная деятельность составляли смысл его жизни. Я не помню его праздным, свободным от постоянно шедшего в нём творческого процесса. При этом был совершенно бескомпромиссен в своих театральных воззрениях. Тут уж он ни пяди не уступал! Те, кто их не разделял, становились его врагами. Их он успешно создавал. Думается, что Пётр Михайлович достиг бы большего в своей педагогической и режиссёрской карьере, если бы обладал хоть малой долей дипломатичности и житейской гибкости. Студийцам не раз приходилось наблюдать, когда в разговоре с каким-нибудь начальством, от которого зависела судьба студии, он портил всё дело. Если начальство выдвигало какие-то контраргументы, шедшие вразрез с мнением Ершова, у того становился скучающий вид, глаза начинали блуждать по стенам и потолку. Студийцы, присутствующие при разговоре, внутренне сжимались, зная: сейчас будет взрыв! И Ершов взрывался такой гневной и ядовитой тирадой в адрес оппонентов, что ни о каком положительном для студии решении не могло быть и речи.
Студийцы уважали Петра Михайловича и побаивались. Он был очень строг! Более того, был жёстким человеком. Будучи всецело предан своему делу, Ершов такой же самоотдачи ждал и от студийцев. Студия для него была своего рода лабораторией, где он на практике применял свои теоретические разработки в области театрального искусства. Занятия были интересными и полезными. Признаюсь, их практическую пользу для понимания поведения людей в тех или иных ситуациях я осознала много позже.
Я пришла в студию уже на третьем году её существования. Никакого экзамена на предмет оценки моих актёрских способностей не устраивали. Он состоялся несколько месяцев спустя после моего прихода, а определили меня в осветители. Моим непосредственным шефом был Боря Ефимов – студент Московского автодорожного института. Он отвечал за световое оформление спектакля. Боря, или Боб, как его звали студийцы, был необычайно организованным и ответственным человеком. Аккуратист и педант. Я никогда не видела у него смятого носового платка. Когда он вынимал его из кармана, платок имел вид только что вышедшего из-под утюга. Удивительно, как он в кармане не сминался? Во всём у Боба был порядок. Его дежурной фразой была: «Ну как? Порядочек?»
Лия, 1962 год
Профессиональный и возрастной состав студийцев был очень пёстрым. Как я уже говорила, Николай Никифорович, приведший меня в студию, был научным сотрудником института художественного воспитания детей и подростков, кандидатом наук. Ему было за сорок. В студии его звали Никником или чаще – Никычем. У него была удивительно правильная русская речь. Он был специалистом в этой области. Одно время занимался речью с дикторами Всесоюзного радио, обучая их правильному произношению. А в те времена речь дикторов была эталонной!
Ведущим актёром был Юра Володин, тридцати трёх лет, высокий, крупный. Его призвали в армию в 1945 году на исходе войны. На Зееловские высоты, на своё счастье, он опоздал. Когда новобранцев привезли в Германию, война только-только окончилась. Участников войны кого демобилизовали, кого отправили на войну с японцами, а вновь призванные отслужили два срока. Юра за время службы в Германии выучился немецкому языку. После демобилизации сразу женился, у него родилось двое детей – мальчик и девочка. К моменту моего появления в студии он уже был разведён. Работал в каком-то НИИ, кажется, техником, делал какие-то макеты. В Юре жила жажда творчества. Он постоянно работал над собой: учил стихи и отрывки из прозы, много над ними работал, а потом читал студийцам. И хорошо читал! Юра писал стихи к дням рождения студийцев, потом стал писать прозу. Кажется, что-то из своих армейских впечатлений в Германии. Правда, он никому не давал её читать. Ему не пришлось учиться в институте, поэтому он занимался самообразованием. Радостно открывал для себя то, что другим клали в клюв в институте. И некоторые из студиек иногда язвили на этот счёт.
Аня Шпаер, которой на момент моего прихода был двадцать один год, симпатичная, тоненькая, с точёной фигуркой, работала чертёжницей. Оглядываясь назад, думаю, что самыми одарёнными среди студийцев были именно Никыч, Юра и Аня. Они одинаково были органичными и выразительными в трагических и комедийных ролях. Аня убедительно играла и трагическую героиню, и старуху, и девочку-подростка.
Витя Сидоров, хорошо освоивший метод преподавания Ершова, был его правой рукой и нередко на занятиях его подменял. Вите было немного за тридцать. Он работал инженером-химиком в химической лаборатории на ЗИЛе. Чувствовалось, что он уже заболел этой заразой – актёрством и что оно стало главным делом его жизни. Как мне сейчас представляется, Витя на сцене был техничен, но ему не хватало органичности – уж слишком он старался. Витя хорошо играл на гитаре и пел бардовские песни, романсы. С пластинки выучил какие-то испанские песни и пел их, страшно перевирая слова.
Никита Никифоров учился на последнем курсе театроведческого факультета ГИТИСа. Кроме того, факультативно посещал занятия на режиссёрском факультете. У него была склонность к режиссуре, он ассистировал Ершову на репетициях. Никита был необыкновенно хорош собой: высокий, стройный, с густым ёжиком чёрных волос и большими голубыми глазами. Он окончил музыкальную школу, играл на пианино, гитаре, пел приятным баритоном романсы, писал музыку для студийных спектаклей и песни на стихи Юры Володина. Ко всему этому был умным, добрым и с хорошим чувством юмора. Неудивительно, что у него было куча поклонниц. Я, конечно, тоже не устояла перед его обаянием и сразу влюбилась. Правда, как-то несерьёзно и ненадолго. Этому поспособствовала Люда Томина, которая уже не один год была серьёзно влюблена в Никиту. Просто с ума сходила. С его стороны влюблённости в неё я не заметила. Старше его на несколько лет – ей было почти тридцать, кандидат психологических наук. Работала в институте психологии. Заметив, что Никита проявляет ко мне интерес, взяла меня в обработку, убеждая меня в непостоянстве Никиты и прочих более тяжких грехах. И в профилактических целях обрабатывала меня больше года.
С подачи Люды некоторые студийцы, в том числе и я, подрабатывали в институте психологии в качестве испытуемых. Институт находится за старым зданием МГУ на Моховой. Там подрабатывали многие студенты. Задания были несложные. Испытуемых сначала на сорок пять минут сажали в абсолютно тёмную комнату, иногда по несколько человек. Там завязывались разговоры, дискуссии, споры. Часто именно в самый их разгар входила экспериментатор, выкликала нужного испытуемого, брала его за руку и вела в другую тёмную комнату. Как-то у Саши Ершовой во время адаптации в темноте возник такой взаимный интерес с сидящим рядом молодым человеком, что они договорились после окончания опыта встретиться в коридоре у окна. Встретились, посмотрели друг на друга и… разошлись в разные стороны. Вот и думай после этого, что важнее – мозги или внешность. Хотя как сказать… Когда я пришла в студию, то сразу обратила внимание на девушку по имени Галочка. Именно так её все и называли. Невысокая тоненькая хорошенькая брюнеточка с большими голубыми глазами. «В неё, наверное, все ребята в студии влюблены», – подумала я. Как оказалось, ничуть не бывало! Каких-то заметных актёрских способностей у неё не было. Умом тоже не блистала. Никита в таких случаях говорил: «Ну не Спиноза!»
Опыты в институте психологии были несложными: обычно испытуемого сажали перед каким-то устройством с мелькающими огоньками или ещё чем-нибудь подобным. В смысл этих опытов я не вникала. За один опыт платили порядка полутора рублей. При студенческой бедности и это были деньги. Некоторые испытуемые прямо-таки не вылезали из этого института, перескакивая из одного опыта в другой. Понятно, это ведь не вагоны разгружать! Сама Люда тоже ставила эксперименты. В её распоряжении была комната со звукоизоляцией. В неё на кушетку она укладывала испытуемого, опутывала его датчиками и уходила. Давала ему указания из соседней комнаты по микрофону. Там у неё стояли самописцы, фиксирующие реакции испытуемого. Думаю, она снимала что-то вроде энцефалограммы. Будучи рассеянной, однажды на несколько часов забыла в этой комнате испытуемого. Томина и я были соавторами – писали юмористические доклады на юбилеи студии.
Вероника Свешникова, высокая, очень худенькая, была соседкой Ершовых – жила с мамой в тесной комнатке в одной с ними квартире. Ершовы и её завлекли в студию. Она училась на последнем курсе института иностранных языков, на французском отделении. По его окончании и почти до конца жизни работала с иностранными франкоговорящими студентами, обучая их русскому языку в Московском автодорожном институте. Там была кафедра по обучению русскому языку молодёжи, прибывавшей из-за рубежа для учёбы в советских вузах и техникумах. После года обучения они отправлялись в учебные заведения для получения специальности. В основном это были франкоговорящие африканцы. Вероника была умной, ироничной, острой на язык. Ей больше удавались комедийные роли. С Вероникой мы подружились на всю жизнь.
Лев Потулов, высокий и очень худой. Такой худой, что можно сказать – имел не телосложение, а теловычитание. Работал на «Мосфильме» оператором, участвовал в съемках документальных фильмов. В студии отвечал за звуковое оформление спектаклей. В его ведении были большой катушечный магнитофон и прочее звуковое оборудование.
Любил фотографию, делал хорошие снимки. Ко всему прочему, у Льва были золотые руки, мог делать удивительные вещи. Сконструировал какой-то прибор, облегчающий процесс киносъемок. Сам целиком его сделал. Помимо функциональности прибор был внешне изящен.
Его двоюродный брат Володя Потулов, недавно вернувшийся из армии, был техническим работником в студии: помогал монтировать декорации и выполнял прочие студийные работы. Володя занимался чеканкой и фотографией. Он был блондином со светлыми, почти белыми, волосами, такими же бровями и ресницами. За это в студии его звали Рыжим Братом. Таким же техническим работником был Игорь Иванов. Его тоже привел в студию Лев. Он, Володя и Игорь окончили вместе железнодорожный техникум. Игорь был из числа тех, у кого в руках всё горит. Мог всё наладить и починить. Он подменял Льва у звуковой аппаратуры, когда тот был занят на сцене, участвуя в спектаклях как актёр. Позднее звукозапись стала его профессий, которую унаследовал и его сын.
В студии были и другие люди, приходили новые, кто-то уходил, но костяк студии состоял из тех, кого я описала. Кроме того, существовала группа людей, которые назывались друзьями студии, куда они приходили разными путями. Например, Валя Терентьева, ставшая впоследствии женой Володи Потулова, окончила восточное отделение МГУ, знала японский язык и работала на радио в японской редакции. В студию пришла брать интервью о спектакле, да так и застряла в друзьях на всю жизнь. Тамара Хаславская, тоже друг на протяжении всей жизни, примкнула к студийцам в майском походе. Отстала от своей группы туристов, ехала в электричке в надежде, что догонит их в пути. Мы позвали её с собой. Она окончила, кажется, педагогический институт. Была удивительно скромным человеком. После тридцати лет знакомства я узнала, что она знала английский и французский языки. По весне Тамара устраивалась в какую-нибудь геолого-разведывательную экспедицию поваром или рабочим и весь сезон с весны до осени проводила вдали от цивилизации в полевых условиях.
Роксана Саркисова, преподаватель музыки в училище им. Гнесиных, познакомилась со студийцами на летнем отдыхе. Друзья не участвовали в занятиях и спектаклях, но принимали участие в сборищах, походах, каких-то общих мероприятиях студии. Словом, были друзьями. Конечно, когда собирается столько молодых людей, неизбежны влюблённости. И они были. Романы в основном были несчастливые как результат несовпадения влюблённостей, но почти каждый тайно или явно был в кого-нибудь влюблён.
Занятия или репетиции проходили пять раз в неделю: в будни – с 19 до 22 часов, в воскресенье – днём. В среду были занятия голосом у Евгении Адольфовны. Субботний вечер был единственным свободным от студии. Конечно, когда играли спектакли, то весь график менялся: выходных дней вообще могло не быть. В субботу вечером студийцы по доброй воле собирались у Евгении Адольфовны, Адолевны, как мы её называли, позаниматься голосом, просто пообщаться. Это были замечательные вечера!
Евгения Адольфовна Лукьянова была удивительным человеком. В 1959 году, когда я с ней познакомилась, ей был 49 лет. Она была ровесницей Петра Михайловича – 1910 года рождения. Родом Евгения Адольфовна была из прибалтийских немцев. Её девичья фамилия – Эльбе. Отец был инженером-путейцем. Один из её братьев из-за фамилии, как рассказывала она, отсидел десять лет в ГУЛАГе.
Евгения Адольфовна преподавала сольфеджио в музыкальной школе, но помимо музыкального имела и филологическое образование. Знаю, что она когда-то готовила диссертацию, кажется, по Ф. Достоевскому. У неё была собрана обширная библиография с выписками и цитатами по теме. Позднее, на моих глазах, она отдала её одному соискателю для ознакомления. Пришёл здоровый мужик, источавший любезность и доброжелательность, взял все материалы, после чего исчез навсегда. Потом обнаружилось, что он беззастенчиво использовал их, даже не спросив разрешения.
Когда я познакомилась с Евгенией Адольфовной, она уже была вдовой. Её покойный муж был профессиональным певцом, пел в ансамбле Советской Армии под управлением Александрова. Его увлечением был мотоцикл, на котором он любил погонять поздним вечером или ночью по Москве. Он его и погубил. В тот вечер Евгения Адольфовна с мужем и друзьями были на даче. Собрались уезжать в Москву. Она и гости возвращались на электричке, а муж – на мотоцикле, на котором не было фары. В темноте на полном ходу он врезался в припаркованный на обочине грузовик. Это случилось в 1954 году. Детей у них не было.
Как я уже упоминала, Адолевна преподавала в музыкальной школе, но главным делом её жизни было распространение системы трёхфазного дыхания (медленный выдох – пауза – вдох через нос). Она была ученицей Елены Яковлевны Поповой, которая, в свою очередь, была ученицей О.Г. Лобановой. Та много лет преподавала систему трёхфазного дыхания в Государственном институте ритмического воспитания, Московской ассоциации ритмистов и др. К ней обращалось большое количество людей для занятий по постановке сценического и певческого голоса. В числе её учеников были артисты многих театров Москвы – Вахтанговского, Камерного, Театра юного зрителя, Большого театра. Е.Я. Попова, окончив с золотой медалью Московскую консерваторию по классу фортепиано, в совершенстве владея вокалом, изучила систему трёхфазного дыхания и внесла в него упражнения, связанные с пением. Понимая всю важность и огромную пользу этой системы, особенно для артистов балета, Попова организовала в хореографическом училище дополнительные занятия по системе правильного дыхания для всех желающих. Те балерины, которые занимались трёхфазным дыханием, выглядели на зачётных и выпускных просмотрах свежее, меньше утомлялись, более легко и, как правило, без одышки переносили тяжёлые физические нагрузки. Это резко отличало их от учащихся, не занимавшихся по системе трёхфазного дыхания, для которых были характерны пот, одышка, красное лицо, утомление. Подобная неоднократная «наглядная» демонстрация преимущества занятий по системе трёхфазного дыхания в конце концов привела к тому, что по инициативе дирекции Московского хореографического училища в конце 50-х годов гимнастика дыхания как учебный предмет была введена в программы всех хореографических училищ страны.
Евгения Адольфовна заменила Е.Я. Попову в Московском хореографическом училище после её кончины. Прекрасно владея фортепиано и сольфеджио, Евгения Адольфовна разработала и апробировала на практике множество оригинальных вокальных упражнений по системе правильного дыхания, связанных с речью и движением. Свой большой практический опыт она отразила в монографии «Дыхание в хореографии».
Евгения Адольфовна помимо занятий в хореографическом училище давала частные уроки пения. Среди занимавшихся у неё были просто любители пения, а были и астматики, которым её система дыхания снижала частоту астматических приступов, улучшая тем самым качество жизни. Со студийцами Адолевна занималась абсолютно бесплатно, бескорыстно делясь своими бесценными знаниями. Более того, она отдавалась этим занятиям с такой энергией и энтузиазмом, готова была заниматься в любое время, что казалось, она больше нас самих была заинтересована в том, чтобы у нас были поставленные голоса. А мы, идиоты, ещё иногда и ленились: хотелось больше поболтать вместо занятий. Вообще, её щедрость была безгранична. Всех приходящих она как минимум поила чаем, а студийцев ещё и кормила. Она делала замечательные салаты, пекла необыкновенный капустный пирог и творожное печенье «Ералаш», варила цукаты из апельсиновых корок, удивительно вкусное зимнее варенье из клюквы, орехов и цукатов, могла приготовить ещё многое-многое другое. Например, солила красные помидоры с сельдереем и чесноком. Самые вкусные помидоры из тех, которые я когда-либо ела. В те времена треска была дешёвой рыбой. Адолевна её жарила, а потом с луком мариновала и подавала как закуску. Запекала кусочки трески с луком под майонезом в духовке. Всё это делала быстро и всё метала на стол. Студийцы собирались у неё не только по средам и субботам, но и по разным праздникам, дням рождения.
Надо сказать, что её жилищные условия оставляли желать много лучшего. Адолевна до 1966 года жила на улице Достоевского, рядом с Театром Советской Армии, в старом деревянном двухэтажном флигеле, пристроенном к дому во дворе. Адолевна жила на первом этаже, а на втором жила дворничиха. Вход в квартиру был через холодный тёмный чулан, дальше была крохотная прихожая, там же туалет, а дальше – маленькая кухонька с газовой печкой и плитой. В кухоньку, бывало, наведывались крысы. Горячей воды не было. Соседкой Адолевны была пожилая женщина со сложным характером, Мария Максимовна, хромая, одна воспитавшая дочь и сына. Со своими уже взрослыми детьми она рассорилась. Но Адолевна с ней уживалась, а та как-то переносила бесконечный хоровод посетителей и шумные посиделки у соседки. Адолевна занимала две смежные комнаты. В первой проходной комнате стоял рояль, два невысоких шкафа и стул у рояля. Сидеть в этой комнате мог только один человек – сама Адолевна за роялем, все остальные помещались только стоя. В этой комнате занимались пением. Когда приходило много народу, занимались партиями по три-четыре человека. Больше не помещалось. Остальные ожидали в соседней комнате, которая была побольше. Там стояли старинный буфет, комод, диван, стол, этажерка и сундук. Всё это почти впритирку друг к другу. Так вот, в этой комнатке у Адолевны иногда собиралось больше двадцати человек. Тогда на диван ставили скамейку: скинув туфли, сидели в два этажа. К слову сказать, в те годы было не принято требовать с гостей, чтобы те снимали обувь у входа. Адолевна была центром притяжения, а её дом – своеобразным клубом. С ней советовались, делились переживаниями, а она эмоционально переживала все студийные события: успехи и неудачи, личные везения и драмы студийцев. 20 мая – день рождения Адолевны – был главным студийным праздником.