Как можно понять из рассказанного выше, училище, в котором я училась, в моей внутренней жизни занимало второстепенное место. Надо признать, учили строго, прямо три шкуры сдирали. За прогулы отчисляли. Выпускали нас готовыми фармацевтами, хорошо знающими аптечное дело. Несколько месяцев учёбы отводилось практике в аптеках. Я прошла через несколько московских аптек. Технология везде одна и та же, а аптеки все разные из-за людей, которые там работали и создавали свою, особую атмосферу.
Первая практика в течение месяца была в конце первого курса. Меня с ещё одной девочкой из нашей группы, Лидой Бониной, распределили в аптеку на улице Осипенко, недалеко от Павелецкого вокзала. Целый месяц мы работали фасовщицами: развешивали порошки, мази, раскатывали пилюли и свечи, разливали жидкости и пр. Научились делать это очень быстро. В этой аптеке я пережила первое потрясение от встречи с наркоманами. Конечно, слышала о них, но никогда не видела. Однажды наркоман – морфинист устроил жуткий скандал. Требовал наркотик, едва всю аптеку не разнёс. Усмиряли с милицией. Он был из числа военных наркоманов, которых подсаживали на наркотики, не специально, конечно, в госпиталях. Кололи для обезболивания при тяжёлых ранениях, не задумываясь о последствиях. Другой разновидностью наркоманов были те, что потребляли кодеин, отпускавшийся в те времена по обычным рецептам. Фармацевт, отпуская кодеин, был обязан на оборотной стороне рецепта красным карандашом поставить дату отпуска и номер аптеки. Наркоманы эти отметки стирали и шли в другую аптеку закупаться. Иногда наркоман доставал рецепт, который от многочисленных стираний готов был рассыпаться в руках. Как-то зашли в аптеку симпатичные молодые, хорошо одетые ребята. В руках большие портфели, какие были в то время в большой моде, как позднее дипломаты. И вот эти модные ребята вынимают из такого портфеля видавший виды рецепт на кодеин. Наркоманы! Никогда бы не подумала! В следующий месяц я их навидалась.
В московских аптеках не хватало и ассистентов, и фасовщиц. Нас после первого курса обязали отработать месяц в аптеке фасовщицами и принести справку об отработке. Я устроилась в аптеку, которая находилась на углу напротив дома Пашкова – библиотеки имени В.И. Ленина. Теперь на месте этой аптеки стоит памятник князю Владимиру. Аптека стояла на бойком месте, работы было много. Я была единственной фасовщицей в аптеке, и все лекарства, которые требовали фасовки, принимали на мою смену. Приходилось работать не разгибаясь. Иногда фармацевт, работавшая в ручном отделе (так назывались отделы, где продавались готовые лекарства), просила меня подменить её. Вот тогда мне и приходилось иметь дело с наркоманами – кодеинщиками. Часто они рецепт из-за его ветхости не давали в руки, опасаясь, что он рассыплется. Скандалили. В основном это были немолодые, неряшливого вида мужчины.
Раньше аптеки были обязаны оказывать первую помощь. В училище нас этому обучали, учили наложению повязок на все части тела. Чаще всего обращались люди с мелкими травмами – как правило, порезами рук, нарывами. Дня не проходило, чтоб кто-нибудь с какой-либо болячкой не заявился. Никто из работниц не хотел с ними возиться. Звали меня: «Лия, к тебе пациент!» Тогда в аптеки вели не только людей с травмами, но и с приступами стенокардии, холецистита. Их отпаивали каплями, давали таблетки. Иногда приходилось вызывать им скорую помощь. Не знаю, обращаются ли сейчас люди в аптеки за первой помощью. Думается, нет. Теперь аптеки больше напоминают магазины.
В апреле 1961 года у нас опять была практика. Мы с Лидой попали в аптеку института неврологии. Аптека помимо этого института обслуживала институт хирургии имени Вишневского, который находился рядом. Это была замечательная практика потому, что там работали славные женщины. В аптеке была острая нехватка ассистентов, и мы их очень выручили, т. к. практика была ассистентская. Коллектив в аптеке был небольшой, дружный, состоял из немолодых женщин, которые к нам с Лидой относились как к дочерям. Аптека готовила каждый день стерильные растворы (невероятное количество, в больших объемах), которые требовались для хирургических операций, выполнявшихся в институте имени Вишневского. А там делали операции на сердце, не говоря про остальную хирургию. Среди пациентов были маленькие дети с пороками сердца – бледненькие с синими губами. Их было так жаль! Но самое тяжёлое отделение – ожоговое, и ожоговые травмы – самые тяжёлые. Мазь Вишневского для пациентов этого отделения мы готовили вёдрами. Сейчас, думаю, её уже и не применяют. Во всяком случае, в таких объёмах.
По территории, во внутреннем сквере института гуляли выздоравливающие больные. Невыносимо было видеть молодых людей с обожжёнными лицами. Иногда это лицо трудно было назвать лицом: красная в рубцах маска без губ, практически без носа, с глазами без век. Однажды человек с таким лицом сидел на скамейке. На нём были шинель с погонами лейтенанта и фуражка лётчика. Рядом с ним – молодая красивая женщина. Возможно, жена. Было видно, что между ними шёл тяжёлый разговор. Да… Руки, ноги, голова есть. Нет лица! И оказывается, не иметь лица или иметь такое лицо – и для человека, и для окружающих куда болезненнее, чем потерять какую-нибудь конечность.
12 апреля мы, как обычно, работали. Вдруг в ассистентскую комнату влетела управляющая аптекой с криком:
– Девочки! Наш человек в космосе!
– Как!? Кто?
– Лётчик Юрий Гагарин!
И убежала к приёмнику. Там Левитан говорил то, что теперь уже все знают. Мы страшно волновались: приземлится, не приземлится, чем закончится полёт? Выбегали послушать сообщения. Когда объявили, что полёт прошёл благополучно, космонавта встретили, мы прыгали, обнимались, едва не плакали от счастья. Радость была сумасшедшая!
На встречу Юрия Гагарина нас с Лидой отпустили с работы. Мы пришли заранее на Октябрьскую площадь. Народу тьма! Люди были на балконах, на крышах домов и автобусов. Настроение у всех радостное и ощущение общего счастья. Долго ждали. Наконец с крыш и балконов закричали:
– Едут!!!
Кортеж проехал быстро. Мелькнул Гагарин, его жена и Хрущёв. Вся толпа двинулась в сторону Красной площади. Мы с Лидой тоже. Часа через два оказались на Красной площади. На Мавзолее стоял улыбающийся Юрий Гагарин, Никита Хрущёв. В сторонке – жена Гагарина. Шедший народ, зная, что у неё новорождённая дочь, очень ей сочувствовал: столько часов на ногах. А если она ещё и грудью кормит? Не дай бог, простудится, стоя на Мавзолее! А люди всё шли и шли… А Гагарин всё улыбался и улыбался… Мы с Лидой тоже прошли по Красной площади, изо всех сил помахали Гагарину, покричали «ура!». Когда покидали площадь, ноги у нас гудели. Шутка ли, за весь день ни на минутку не присели. Транспорт по центру не ходил. Через Большой Каменный мост добрались до кинотеатра «Ударник» и, чтобы просто наконец присесть, купили билет в кино. Шёл фильм «Туманность Андромеды». Фантастика на космическую тему и тему дня. Фильм не вызвал и сотой доли тех эмоций, которые пережили мы, встречая первого космонавта. Пресный какой-то. Когда вышли из кинотеатра, был уже вечер и ходил транспорт.
Практика в аптеке института неврологии закончилась. Нам поставили за неё пятерки. Мы и сотрудницы аптеки, как говорится, прикипели друг к другу душой. Нас звали после окончания училища к ним работать, но Главное аптечное управление г. Москвы распорядилось по-другому.
В феврале 1962 года была окончена учёба в училище. Проводили нас буднично, без помпы в виде выпускного вечера. На нас с Лидой, которая за время учёбы стала мне подружкой, пришёл именной запрос из института неврологии. У Главного аптечного управления, в чьём ведении находилось училище, были на нас свои виды. Лиду направили в аптеку 2-й Градской больницы, а меня – в аптеку психиатрической больницы имени П.П. Кащенко. Большая больница и, соответственно, большая аптека. Работа меня не пугала, за время практики мы уже всему научились. Вначале я испытала шок от больных. С виду совершенно нормальные люди! Территория больницы большая, много отдельно стоящих корпусов. Между ними огороженные вольеры с крытой беседкой в центре. У каждого отделения свой вольер, куда больных выводят на прогулку. Часто их колонной водили из одного корпуса в другой. Так что больных мы видели постоянно. Однажды из окна аптеки мы наблюдали, как на волейбольной площадке в вольере в волейбол играли мужчины – больные. Среди игроков был молодой стройный красивый парень, по причине жары в одних трусах. Волнуясь, он между ударами мяча быстро-быстро скатывал трусы в жгут и спускал его ниже чресл, потом так же быстро возвращал трусам исходную форму. И так на протяжении всей игры. Окружающие на его поведение никак не реагировали. Наблюдая неадекватность поведения с виду нормальных людей, я поначалу в каждом встречном подозревала психически больного. Со временем подозрительность во мне поутихла.
Иногда по каким-нибудь делам приходилось бывать в отделениях больницы. Тяжёлое впечатление производили старики, потерявшие разум, не контролирующие свои естественные отправления и, естественно, не осознающие ужас своего состояния. Один запах в этих отделениях чего стоил! Целый большой корпус был отведён под таких стариков. Наплыв этих больных отмечался перед большими праздниками и в сезон летних отпусков. Родственники старались хоть на время их пристроить.
Самую ужасную картину, оставшуюся в моей памяти на всю жизнь, представляло детское отделение. Много детских кроваток, и в каждой из них сидит ничего не соображающее, не говорящее существо, растение – маленький идиот. От этого зрелища я в себя не могла прийти несколько дней. И по большей части были виноваты родители, зачавшие детей в пьяном виде!
Аптека находилась на первом этаже и граничила с приёмным покоем. Медсестёр, санитаров приёмного покоя мы хорошо знали. В приёмном покое было три смежных помещения: в первом и втором больного осматривали, опрашивали, оформляли, далее был санитарный блок с раздевалкой и ванной, где пациентов мыли и переодевали в ужасную больничную одежду. Через заднюю дверь их выводили в коридор, а оттуда – на улицу с противоположной стороны здания и отводили или отвозили в отделение. Дверь аптеки выходила в тот же коридор, поэтому мы нередко сталкивались с больными и сопровождающими их санитарами в коридоре. Часто из приёмного отделения доносились крики больных, иногда прямо-таки душераздирающие. Мы к ним привыкли и не обращали внимания: больные люди, чего ещё от них ждать.
Я проработала в аптеке уже больше двух лет, когда друзья подыскали мне работу лаборанта в закрытом институте, так называемом ящике, с зарплатой в семьдесят рублей. В аптеке я получала сорок пять рублей, так что было от чего прийти в возбуждение. Из этого учреждения поговорить со мной приехала симпатичная женщина лет тридцати пяти. Мы встретились с ней в административном корпусе – кирпичном здании старинной постройки, которое было фасадом больницы. За ним начиналась её основная территория. Женщина побеседовала со мной. По-моему, я ей понравилась. Договорились, что я увольняюсь из аптеки. На прощание предложила ей прогуляться по территории больницы, но та категорически отказалась, сказав: «Мне она знакома». И рассказала такую историю. После какого-то трагического события в семье (кажется, погиб кто-то из близких) у неё возникла фобия: она боялась выходить из дома, боялась переходить улицу, опасаясь, что её непременно собьёт машина. Её направили на лечение в больницу имени Кащенко. В приёмном отделении осмотрели, опросили (какой день, год, число), оформили и отправили в санитарную комнату. А там, как она рассказывала, к ней приступил санитар. Он её лапал за интимные места, глумился, а она отбивалась, плакала, кричала, звала на помощь медсестру, врача. Никто не подошёл!
– Я этот кошмар никогда не забуду! Если ещё когда-нибудь мне будет грозить эта больница, лучше повешусь! – убеждённо заключила она.
После её рассказа я по-другому стала воспринимать крики из приёмного покоя и другими глазами смотрела на улыбчивых санитаров. А на работу, светившую более высоким заработком, перспективами и, в отличие от аптеки, мужским коллективом, я не попала. К сожалению или к счастью, Судьба в обличии начальника отдела кадров Ивана Ивановича не дала сойти с фармацевтической стези:
– Не-е-ет, голубушка! Вот отработаешь положенных по распределению три года, тогда можешь уходить, – сказал он.
На следующий день, когда с рухнувшими мечтами пришла на работу, хотелось переколотить все склянки на рабочем столе! Больше всего угнетало однообразие в работе: каждый божий день одно и то же! Неужели всю жизнь так проведу?! Скрашивало её то, что в аптеке собрался неплохой коллектив. Вместе со мной пришла ещё одна девочка из нашего выпуска – Тамара, а год спустя – три девочки из следующего выпуска училища. Фасовщицами работали тоже две молодые девочки. Всего нас собралось семь молодых девчонок не старше двадцати трёх лет. Работали мы хорошо, дружно, весело, никогда не конфликтовали, напротив, старались помочь друг другу.
Забавно, что в аптеке мойщицами работали две пожилые женщины – обе Дуни. Мы их различали по отчествам – Михайловна и Ивановна. Была и третья Дуня – уборщица. Она была совсем старенькой, её все звали Бабулей. Она не столько мыла пол, сколько, опираясь на швабру, просто волочила по нему тряпку. Все они получали копейки, ещё меньше, чем ассистенты. Михайловна была высокой, дородной украинкой. Она часто себе на обед покупала дешёвую солёную хамсу. Зная, что хамса мне нравится, Михайловна меня, зачастую не завтракавшую, ею угощала. Встанет в дверях ассистентской комнаты и манит пальцем:
– Лиля, иды!
Я входила в моечную, а там на газетке уже была разложена хамса с чёрным хлебом. Доброту Михайловны, этой простой женщины, я помню всю жизнь.
В аптеку иногда приходила спекулянтка – невысокая полная татарка. Спекулянтов в те времена преследовали. Поэтому она приходила с небольшой сумкой, а основной товар у неё был пришпилен английскими булавками к подкладке пальто, отчего она казалась ещё толще. Ходячая торговая лавка! Пальто она не снимала, просто распахивала его полы, выставляя товар напоказ. Встречали её радушно, так как иногда она приносила приличные вещи и не заламывала сумасшедшую цену. Я у неё однажды купила красивый красный свитер.
На самом исходе третьего года моей работы кто-то принёс в аптеку слух, что новой психиатрической больнице № 15, открывшейся на Каширском шоссе, нужны фармацевты. Самое главное, сотрудникам дают жилплощадь! Мы с Тамарой подхватились и поехали туда. Тамара жила с родителями в Бирюлёве в частном доме и собиралась замуж. Так что ей тоже нужна была жилплощадь. Больница была у чёрта на куличках. Рядом деревни, сады и стройка. Слух оказался ложным: никакой жилплощади у больницы не было. Возвращаясь к автобусной остановке по тропинке мимо новых кирпичных корпусов Института экспериментальной и клинической онкологии, решили заглянуть туда. Просто так, на всякий случай. Для меня он оказался судьбоносным. Фармацевты были нужны, и предоставлялось общежитие. Тамаре это не подходило, а я с готовностью согласилась. С тех пор вся моя жизнь связана с этим учреждением. Оно долгое время называлось Российским онкологическим научным центром им. Н.Н. Блохина, а теперь называется Национальный медицинский исследовательский центр онкологии имени Н.Н. Блохина. (Чиновники просто покоя не знают по части смены вывесок!)
В больнице им. П.П. Кащенко меня, как положено, заставили отработать две недели, а потом отпустили на все четыре стороны. Коллектив аптеки на прощание подарил мне изящный чайный сервиз фарфорового завода имени М.В. Ломоносова, сказав: «Не забывай нас!» А я забыла и не вспоминала почти тридцать лет! Понадобилось лекарство, которое, я точно знала, должно быть в этой аптеке. Сама когда-то его готовила. Позвонила, особо не надеясь, что кто-то из прежних коллег там ещё работает и меня помнит. Именно на одну из них и попала – контролера Нину Поликарповну.
– Нина Поликарповна, я – Лия, много лет назад работала в вашей аптеке. Вы меня помните?
– Лия?! Конечно, помню! Приезжай, для тебя сделаем всё, что нужно!
Я приехала. Все девочки, с которыми мы начинали работать, давно разошлись по разным местам. Из сотрудниц, работавших в 1965 году, в аптеке осталось трое. Меня встретили очень тепло:
– Лия, если бы ты знала, как часто мы потом вас всех вспоминали! При вас в аптеке была особая атмосфера: работалось легко. Вы были замечательными девчонками!
Что и говорить: приятно, когда тебя вспоминают добром.