Я пришла работать в аптеку Института экспериментальной и клинической онкологии 8 марта 1965 года. Этот день позднее стал праздничным, а тогда он был рабочим, поэтому я его и запомнила. Приняли меня очень хорошо. Фармацевтов в аптеке не хватало, и мой приход разрядил напряжённую производственную ситуацию. Я была на практике или поработала в разных аптеках. Одна от другой аптеки отличались психологическим климатом, который создавали работающие в ней люди. С последней аптекой мне повезло. Ещё как повезло! В ней работали в основном симпатичные люди. Работы всегда было много, а особенно много, учитывая профиль клиники, надо было готовить стерильные растворы, приготовлением которых занимались два фармацевта. Один из них через месяц менялся с ассистентом, готовившим остальные лекарственные формы, а постоянно в ассистентской комнате для приготовления стерильных растворов работала Елена Николаевна Смольникова. Она была умным, скромным, воспитанным человеком с интересной и драматичной судьбой. Я радовалась, когда мне выпадало работать вместе с ней. В работе были чисто механические моменты, не требующие умственных затрат и особого внимания, когда можно было поболтать с коллегой. Я была любопытной и много спрашивала, а Елена Николаевна рассказывала.
Она происходила из дворянской семьи, до революции жившей в Новосибирске. Глава семьи был царским офицером – полковником. Первую мировую войну он провёл на фронте. Когда началась Гражданская война, отец уже не был военным. В Новосибирск приехал его брат – красный комиссар и сказал:
– Забирай семью и уезжай подальше. Сейчас идет такая рубка, что не будут разбираться в том, что ты всю войну мок и мёрз в окопах. Поставят к стенке со всей семьёй как царского полковника. Я не смогу тебе помочь.
Семья уехала в Китай и осела в Харбине. Отец устроился работать на Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), где и проработал всю оставшуюся жизнь. Елена Николаевна там же окончила фармацевтическое училище. Как она рассказывала, среди русской молодёжи, оказавшейся в Китае, в 30-е годы очень сильны были просоветские настроения. Молодые люди горели желанием строить социализм в СССР. Таких энтузиастов набрался целый эшелон, в их числе был и жених Елены Николаевны. Они уехали, и никаких известий о них не было. По дошедшим слухам, их довезли до Средней Азии, а там расстреляли как шпионов.
Позднее Елена Николаевна вышла замуж. Её муж, Виктор Прокофьевич, русский, врач, окончивший в Шанхае французский университет «Аврора», впоследствии четырнадцать лет проработал в английской фирме. Стажировался в Лондоне. Свободно владел английским языком. Семья переехала жить в Шанхай, где у них родилось пять детей. Дети говорили по-русски, по-китайски (няня была китаянка) и по-английски – его преподавали в школе. Когда муж получил звание профессора, семья зажила благополучно. Муж работал анестезиологом, а кроме того, у него была частная практика. Жили в хорошем доме, в большой двухэтажной квартире, хорошо обставленной. На кухне большущий холодильник. (Мы в те времена о нём и не слыхали.) Всё было хорошо, но пришла беда, какой не ждали. В Китае разразилась эпидемия полиомиелита, и трое младших детей заболели. У двух девочек последствия были очень тяжёлыми – они с трудом ходили. У мальчика нарушения компенсировались ортопедической обувью. Елена Николаевна целыми днями делала массаж детям, чтобы уменьшить последствия болезни. Думаю, Елена Николаевна косвенным виновником болезни детей считала мужа. Она рассказывала:
– Наш дом и сад граничили с садом китайского врача. Когда во время эпидемии тот приходил от пациентов, прежде чем войти к себе в дом, он в течение двух часов гулял по саду под солнцем, и дети китайца не заболели, а Виктор Прокофьевич этого не делал.
Врачи в таких случаях говорят: «На штанах принёс».
Когда к власти пришёл Мао, иностранцам, включая русских, пришлось плохо. Перед семьёй встал вопрос, в какую страну ехать. Мать Елены Николаевны с сыном уехали в Париж. Кто-то из родственников уехал в США, кто-то – в Новую Зеландию. Старший брат Елены Николаевны уехал в СССР. Осел в Донецкой области, работал в шахте, где и погиб. Муж Елены Николаевны, Виктор Прокофьевич, был непреклонен:
– Хочу, чтобы у детей была родина. Едем в Советский Союз!
В 1954 году семье разрешили въезд в СССР и определили на жительство в Новосибирской области. Там в селе профессор медицины Смольников, по словам Елены Николаевны, работал плотником. Поселили их в совершенно не приспособленном для жилья помещении. Потом дали избёнку, в которой до того держали овец, слегка её подремонтировав. Елена Николаевна, в это время бывшая на последнем сроке беременности, целый день перетаскивала вещи. От такой нагрузки ребёнок в чреве перевернулся, занял поперечное положение. Начались затяжные и тяжёлые роды, во время которых квалифицированную помощь оказать не смогли. Ребёнок родился тяжёлым астматиком. В школе, куда ходили дети, поголовная вшивость. Плохо было с продуктами, за пшеном приходилось выстаивать длинные очереди, в которых наш народ деликатностью не отличается. Елену Николаевну однажды в очереди «облаяли» – известна «любовь» нашего простого люда к интеллигенции. Елена Николаевна вышла из очереди и, придя домой, сказала мужу, что будет голодать, но в очередь больше не встанет. Денег было очень мало. С собой из Китая советские чиновники не разрешили взять практически ничего, только самое необходимое, при этом сами волокли обозы барахла. Смольниковы привезли зубоврачебное кресло, которое удалось продать и получить хоть какие-то деньги. Словом, это было полуголодное существование. Прошло полтора года, прежде чем в Москве спохватились, куда пропал профессор Смольников. С трудом разыскали и вызвали в Москву. Позднее в предисловии к его книге воспоминаний, изданной после его смерти, было написано, что они жили в селе Убинское Новосибирской области, где Виктор Прокофьевич работал врачом в местной больнице. Елена Николаевна рассказывала мне другую историю. Он работал плотником, а когда им пришёл вызов из Москвы, бригадир плотников стал его увещевать:
– Прокопыч, ну что ты поедешь неизвестно куда?! Ты тут обжился, топором уже сносно орудуешь. Оставайся!
Семья приехала в Москву, а вернее, в Подмосковье. Квартиры у них ещё не было, и первое время они жили на даче одного из московских профессоров, который, кажется, и был инициатором вызова Смольникова в Москву. Готовясь к их приезду, хозяин дачи отварил сосиски. Когда дети вошли в дом и увидели на столе тарелку с сосисками, они не поверили своему счастью и робко спросили:
– Мама, это всё нам?!
На даче они прожили несколько месяцев. Там на руках у Елены Николаевны во время астматического приступа умер полуторагодовалый сын. Все её усилия спасти его оказались тщетными.
Виктор Прокофьевич стал работать анестезиологом в Институте сердечно-сосудистой хирургии. В Китае он был признанным специалистом в области анестезиологии, но в Москве ему пришлось снова защищать кандидатскую, а потом и докторскую диссертации, т. к. его зарубежное профессорское звание в Советском Союзе не признавалось. Семья получила двухкомнатную квартиру около метро «Сокол», на втором этаже, прямо над общественным туалетом. У них родилась ещё одна девочка. Детей стало шестеро: два сына и четыре дочери. Трудно представить, как приходилось крутиться Елене Николаевне: работать, вести домашнее хозяйство, обихаживать всю семью, уже не говоря о том, как их прокормить.
Когда для института экспериментальной и клинической онкологии на Каширском шоссе построили новое здание, то рядом для сотрудников построили два кирпичных дома. Один – пятиэтажная хрущёвка, а второй – с большими квартирами. В первом доме получили квартиры старшие медсёстры, врачи, научные сотрудники. Во втором доме (его называли «профессорским») обрели жилплощадь сотрудники рангом повыше: профессора, заведующие лабораториями и отделениями. Правда, там были и коммуналки.
Клиника расширилась, персонала не хватало, приглашали специалистов из других учреждений и давали жилплощадь. В числе приглашённых был и Виктор Прокофьевич Смольников. Он возглавил лабораторию анестезиологии. Семья получила большую четырёхкомнатную квартиру. Правда, обещали соединить две квартиры, но потом об обещании забыли. Такие же квартиры получили и малосемейные профессора.
Дети учились. Старшая дочь в Китае окончила шесть или семь классов китайской школы и в Москве после окончания школы поступила в Институт восточных языков на китайское отделение. По окончании его какое-то время работала в зарубежной редакции Всесоюзного радио, вещая на Китай. У неё было чистое пекинское произношение. Со временем старший сын окончил географический факультет МГУ, младший сын и младшая дочь стали врачами. Две девочки с тяжёлыми последствиями полиомиелита высшего образования не получили. У одной из них был красивое сильное сопрано. Она любила петь и пришла поступать в музыкальное училище. Когда она, сильно хромая, вошла в экзаменационную комнату, пожилая дама из числа экзаменаторов буквально завопила:
– Что это?! Это кто пришёл?! Да ещё в брюках! Безобразие!
После такого пассажа девочка петь не смогла и больше не пела никогда! Елена Николаевна не говорила, во всяком случае, мне, о том, что она сожалеет о приезде на историческую родину, но из описания жизни её семьи в СССР об этом можно было догадаться.
Когда русские покидали Китай, мать Виктора Прокопьевича уехала в США. Там, проработав десять лет в какой-то железнодорожной компании и заработав пенсию, она вполне безбедно жила. К моменту, когда семья Смольниковых обосновалась в четырёхкомнатной квартире, свекровь Елены Николаевны достигла пожилого возраста. Виктор Прокофьевич посчитал сыновьим долгом позаботиться о ней и вызвал в Москву. В их квартире она заняла отдельную комнату. Из кратких реплик Елены Николаевны было понятно, что у свекрови был сложный характер. Похоже, та считала, что весь мир, а семья тем более, должны вертеться вокруг неё.
Елена Николаевна свою жизнь без остатка отдавала семье. Одевалась очень скромно. К примеру, все три года, пока я работала вместе с ней, летом каждый день видела её в одном и том же платье. Складывалось впечатление, что оно у неё единственное. Изредка бывало, что я, входя в ассистентскую комнату, ощущала тонкий запах французских духов. Запах необыкновенный! Это означало, что накануне у Елены Николаевны с мужем был выход в театр или были гости. Духи ей дарил брат, когда она летом навещала его и мать в Париже. Те жили скромно, но подарить сестре флакон духов брат мог. Уговаривал брать флакон побольше, т. к. провести через границу можно было только один флакон духов вне зависимости от объема. Например, полулитровый флакон, но не пять флаконов по 100 мл. Помню, духи назывались «Русская кожа». Иногда Елена Николаевна делилась рецептами блюд, которые готовила для домашних или гостей. Я с сожалением вздыхала: «Я так никогда не смогу готовить», на что Елена Николаевна отвечала:
– Лия, вы хороший фармацевт. Как готовите лекарство, так и блюдо приготовите. По рецепту.
Она оказалась права. Когда пришло время готовить для семьи, я научилась.
Виктора Прокофьевича я встречала иногда в коридорах института или же он заглядывал на минутку в аптеку что-то сказать Елене Николаевне. На меня он производил впечатление замкнутого и даже угрюмого человека, о чём я как-то сказала Елене Николаевне, удивив её:
– Что вы, Лия! Виктор Прокофьевич – весёлый, с чувством юмора человек! Он пишет стихи на русском и английском языках.
Много позже я прочла написанную им книгу «Записки шанхайского врача» и убедилась в том, что писал её позитивный, остроумный человек. Занимательная книга, написанная хорошим русским языком.
В 1964 году в клинике нашего института по поводу онкологического заболевания лечилась известная поэтесса Вероника Тушнова. Выйдя из клиники, она написала стихи, которые были опубликованы в «Литературной газете». В стихах говорилось о том, что она попала в здание на Каширке, куда люди приходят и остаются там, т. е. дорога в один конец. Понятен и адрес клиники, куда лучше не попадать, – Каширка. А Тушновой повезло оттуда выйти живой! Примерно таково содержание стихотворения, на мой взгляд, не лучшего в её творчестве. Наши врачи прочли и взъярились. Написали в редакцию. Было организовано выездное заседание редакции газеты. Народу набилось… Полный актовый зал! Вёл заседание Николай Николаевич Блохин. Выступление наших профессоров сводилось к следующему: как это, как это?! Они, можно сказать, жизни кладут на лечение пациентов, многих вылечивают, а их так приложили. А кроме того, поэтесса лишила надежды многих больных. Надо думать, о чём стихи пишешь! Словом, возмущались и возмущались! Бедная Тушнова робко оправдывалась, говоря, что она никого не хотела обидеть, признательна врачам, а стихотворение чисто личное. Не убедила. Кое-кто безуспешно пытался снизить накал страстей. Единственным человеком, который произнес короткую, но внятную защитную речь, был Виктор Прокофьевич Смольников. Он сказал, что стихи замечательные и автор имеет право на выражение своих чувств. После выступления подошёл к Тушновой, сидевшей на сцене за столом президиума, и поцеловал ей руку. Поэтесса была растрогана. К сожалению, её оптимизм не оправдался. Вскоре она умерла от прогрессирования основного заболевания. Сейчас её в основном помнят по стихам к песне «Не отрекаются, любя!». Они, надо полагать, были посвящены известному поэту Александру Яшину, которого Тушнова горячо любила без всякой надежды на совместную жизнь. У того была большая семья. Он, к слову сказать, умер спустя три года после её смерти в нашей же клинике.
Когда Елене Николаевне исполнилось 55 лет, оказалось, что работать ей нет никакого смысла. В те годы у пенсионера был выбор: получать пенсию или зарплату, а то и другое одновременно могли получать только лица с совсем уж нищенской зарплатой, например уборщицы и гардеробщики. Елена Николаевна была высококвалифицированным фармацевтом, но её диплом в нашей стране считался каким-то неполноценным, и она получала зарплату, ещё более низкую, чем наша, – то ли 55 рублей, то ли даже меньше.
Разница между зарплатой и пенсией у Елены Николаевны составила какой-то мизер. Виктор Прокофьевич сказал, что за такие гроши нет смысла работать, и Елена Николаевна с радостью оставила работу, полностью посвятив себя семье. Позднее оказалось, что судьба приготовила ей ещё мно-о-о-го неприятных сюрпризов: сложности в семейной жизни старшей дочери и обоих сыновей. Но самый тяжёлый удар нанёс ей муж – он оставил семью! Что же случилось? А у него случилась большая любовь! На склоне лет!
В библиотеке онкологического центра работала Наталья Николаевна. Женщина лет пятидесяти, имевшая двух замечательных взрослых сыновей и внуков. Надо отдать ей должное, Наталья Николаевна была красивой блондинкой, интеллигентной, ухоженной женщиной, всегда со вкусом одетой. Очень приятной в общении. По словам её коллеги, многие годы близко дружившей с Натальей Николаевной, та была удивительной женщиной, доброй, но с крепким внутренним стержнем. Именно с ней и случился роман Смольникова, начавшийся задолго до того, как Виктор Прокофьевич оставил семью. Роман почти одиннадцать лет носил платонический характер. Виктор Прокофьевич развёлся с Еленой Николаевной, женился на Наталье Николаевне, которая взяла его фамилию. Как говорила мне Елена Николаевна, единственным положительным моментом в этой истории было то, что Виктор Прокофьевич забрал с собой и свою мать.
Когда произошла эта история с разводом, ввергшая в шок сотрудников онкологического центра, я, как и многие, была на стороне его первой жены. Елена Николаевна, много перенёсшая, столько перестрадавшая в своей жизни, не заслужила такого предательства со стороны мужа. Она считала, что соперницей двигал меркантильный интерес – большая профессорская пенсия Виктора Прокофьевича. Думаю, это не так. Во-первых, Наталья Николаевна не производила впечатления бедствующей женщины, да и не была таковой. А во-вторых, она взвалила на себя ношу в виде престарелой, сложной по характеру свекрови и мужа не без проблем. В новый брак Виктор Прокофьевич вступил, будучи далеко не молодым (в шестьдесят или за шестьдесят лет) и не очень здоровым человеком с больными лёгкими. Кроме того, у него были серьёзные проблемы с алкоголем, но Наталье Николаевне как-то удалось ввести его в берега. В последние годы жизни здоровье Виктора Прокофьевича совсем пошатнулось, и ей пришлось за ним самоотверженно ухаживать. Под конец жизни он уже жил в своём мире, не соотносившимся с реальным. Он умер в возрасте восьмидесяти лет в 1994 году. От его первой семьи на похороны пришла только старшая дочь, горько его оплакивавшая. (Елена Николаевна умерла за пять лет до этого в возрасте 75 лет.) В 2001 году Наталье Николаевне не без труда удалось издать книгу Виктора Прокофьевича «Записки шанхайского врача», о которой я уже писала. Он написал и английский вариант этой книги, который издать не удалось. Всё это и свидетельства очевидцев говорят о том, что Виктора Прокофьевича и Наталью Николаевну соединяли глубокие чувства и уважительные отношения. Наталья Николаевна умерла в возрасте 87 лет. Историю своей жизни она изложила в книге воспоминаний, где написала, что прожила счастливую жизнь. Не знаю, могла ли так сказать о себе Елена Николаевна, оставшаяся в моей памяти примером того, сколько же может перенести женщина, не жалуясь и не теряя достоинства!
Заместительницей управляющей аптеки была Александра Никаноровна Орлова. Когда я пришла работать в аптеку, ей было немногим за тридцать, поэтому многие, в том числе и я, называли её Шурой. Она была невысокого роста, плотненькая. По аптеке ходила быстрыми короткими шагами, и казалась, что она катится, как шарик. Она была чётким в работе человеком, профессионалом высокого класса, хорошим организатором. Производственные вопросы решала без шума и крика, просьбами, в которых нельзя было отказать. Обладая прирождённым дипломатическим даром, она легко находила контакт с рабочими, которые доставляли товар, со старшими медсёстрами, каждый день приходившими в аптеку за лекарствами, начальством. При этом пользовалась исключительным уважением всех, от рабочих до начальства. Именно на ней, а не на управляющих (при мне их было двое) держалась аптека: документация, руководство текущей работой, ремонт и пр. Управляющие, первая и вторая, выполняли в основном представительские функции и подписывали документы.
Дипломатические способности Шуры поражали. Так сложилось, что первая семья её сына распалась. Он создал новую семью с женщиной, которая оставила свою прежнюю семью. Его бывшая жена тоже создала новую семью, т. е. образовалось три новых семьи, не желавшие знать друг друга. Шуре удалось примирить эти семьи, создать контакты между бывшими супругами и детьми в разных семьях. Установились такие отношения, что члены ранее непримиримых семей при случае оказывали друг другу содействие, например с устройством на работу. В этом сказалась мудрость и дальновидность Шуры.
Шура была честным и справедливым человеком. Ко мне она всегда относилась как к родному человеку. Всю жизнь! Не только когда я работала в аптеке, но и после того, как проработав три года, перешла в научную лабораторию. Доброта её была действенной. Много лет спустя после того, как я ушла из аптеки, у меня сложилась тяжёлая жилищная ситуация, а в связи с этим и житейская. Я поделилась своей неразрешимой проблемой с Шурой. И та её решила! Помощь Шуры была просто бесценной! Можно сказать, она спасла меня! Я ей буду благодарна за доброе отношение ко мне до конца своей жизни. С её уходом я потеряла близкого человека. Она умерла в марте 2013 года. Ей было за 80. За два месяца до своего ухода она мне позвонила, чтобы попрощаться. Я плакала, а она была спокойна. Последние годы она была уже очень больна, устала сражаться за жизнь. Сказала, что уходит счастливым человеком. Она оставила сына, заботившегося о ней до последнего часа, двух взрослых образованных успешных внуков и маленьких правнучку и правнука. Всё, что могла, она для них сделала.
Подругой Шуры и её землячкой (обе они родом из Курской области) была Лина Нестеровна, ещё один ассистент аптеки. Высокая, тёмноволосая, ширококостная, крепкого крестьянского телосложения, незамужняя, сорока лет. Юность её пришлась на войну и немецкую оккупацию. Большинство потенциальных женихов погибло. Лина Нестеровна была немногословной, суховатой в общении, скупой на выражение эмоций. Жила она в однокомнатной кооперативной квартире, которую умудрилась построить, как я догадываюсь, ценой жесточайшей экономии. Она работала на полторы ставки. Это девяносто рублей. Попробуй на эти деньги построй кооператив! Весной Лина Нестеровна брала отпуск на неделю. Ехала в Курскую область к брату сажать огород. Осенью ехала туда же и привозила по мешку картошки и капусты. Сколько я помню, её обед всегда состоял из варёной картошки и квашеной капусты, сдобренной дармовым аптечным подсолнечным маслом. Лина Нестеровна вязала и шила. Однажды искусно починила мою любимую блузку.
Со временем Лина Нестеровна перешла работать в городскую аптеку заместителем управляющей. Вышла замуж. Муж – хороший, симпатичный мужчина. Казалось, жизнь наконец-то ей улыбнулась. Но! Вскоре мужа, который работал прорабом на стройке, обвинили в хищениях и посадили. Позднее появилась большая статья в одной из центральных газет, где его случай разбирался. По всему выходило, что его подставили. Лина Нестеровна ездила к нему в лагерь, обивала пороги различных учреждений, писала в газету и встречалась с корреспондентами. Кажется, срок ему немного убавили. Он вышел на свободу. Прошло немного времени, и на Лину Нестеровну накатила новая беда. У неё обнаружили запущенный рак желудка! В хлопотах о муже упустила себя. Ничего невозможно было сделать. Я ей позвонила. Она уже не могла работать, лежала дома.
– Как вы, Лина Нестеровна? – спросила я.
– Что обо мне говорить, со мной всё ясно. Расскажи лучше о себе и своих детях.
Вскоре после этого разговора её не стало. Вспоминая, я не могу забыть доброту и самоотверженность этой суровой на вид, редко улыбавшейся женщины.
В онкологической практике применяются химиотерапевтические препараты. Многие из них обладают генотоксическими и канцерогенными свойствами. Для приготовления лекарственных форм из этих препаратов в аптеке был кабинет лекарственных форм, состоящий из бокса и комнаты для фармацевтов, которых было двое: Таисия и Инна. О первой из них мне писать не хочется: она мне, да и другим работникам аптеки была малосимпатична. А Инна оказалась подарком судьбы. Она на три года старше меня и уже имела высшее фармацевтическое образование. Инна – удивительный человек! Обаятельная, всегда со вкусом и к месту одетая, умна, с сильно развитым чувством здравого смысла, остроумна, не просто добра, а щедра! Замечательная и чрезвычайно радушная хозяйка, дом её всегда открыт для близких и друзей, которых она притягивает, как магнит. По отношению к близким она – самоотверженный человек. И вот такая женщина стала мне подругой на всю жизнь. Разве это не подарок судьбы! Мало этого – у неё муж Валера, которого я знаю столько же лет, сколько Инну, и тоже люблю. Он музыкально образованный человек, любитель русской словесности, с необыкновенным тонким чувством юмора. Оба любят театр, классическую музыку, много читают. Они давно на пенсии, но живут интересной насыщенной жизнью. Для меня удовольствие бывать у них и общаться с ними.
Пробыв пять лет в браке с Юрой Володиным, я решила развестись. Инна сказала, что это не простая процедура и нужен квалифицированный совет. Направила меня на консультацию к своему отцу – юристу. Он меня спросил о причине развода. Я промямлила что-то вроде «не сошлись характерами».
– Ну, это не причина для развода, – сказал он.
С одной стороны, мне не хотелось навешивать на Володина вымышленные грехи, что было бы верхом неблагодарности с моей стороны, а с другой стороны, нужна была веская причина для развода. Отец Инны помог составить такое заявление, которое не оскорбляло чувства Володина и вполне обосновывало развод. Судья, безуспешно попытавшись примирить, всё-таки развела нас. При этом чувствовалось её негативное отношение к Володину, которого она, по-видимому, сочла виновником распада семьи.
По штатному расписанию я числилась техником-химиком в кабинете лекарственных форм, но там и двое работников не были особенно загружены работой, поэтому меня определили ассистентом в аптеку, где работы всегда было навалом. Когда я проработала в аптеке три года, неожиданно дирекция решила создать научную лабораторию технологии лекарственных форм для разработки лекарственных форм химиотерапевтических препаратов: таблеток, растворов для инъекций и пр. Кабинет лекарственных форм вместе с персоналом, включая меня, отходил к этой лаборатории. Появился заведующий лабораторией, Лопатин Пётр Вячеславович, который вызвал меня, потребовал мою институтскую зачётку, просмотрел её, остался доволен. Сказал, что скоро начнётся научная работа, которой я тоже буду заниматься. Я обрадовалась, т. к. работу в аптеке никак не назовёшь творческой. Мне очень хотелось заниматься чем-то новым, интересным. Правда, смущала личность заведующего. Мир тесен, а Москва и подавно. Без труда выяснили, что он собой представляет. Во-первых, он не был технологом: кандидатскую диссертацию защитил на кафедре организации фармацевтического дела, да и то не с первого раза. По существу, не специалист по той проблеме, которую собирался разрабатывать. Во-вторых, как человека его характеризовали не лучшим образом.
Время шло, он обещал и обещал, что вот-вот на днях, а то и раньше меня переведёт в лабораторию, но переводить не спешил. Я поняла, что он так и будет тянуть кота за хвост. Видимо, у него был уговор с управляющей аптекой, которая не хотела лишаться работника. Соседка по общежитию, работавшая в отделе академика Льва Манусовича Шабада, сказала, что отделу срочно нужен лаборант. Я пошла туда, поговорила и написала заявление о переводе в этот отдел. И тут на меня обрушились, с одной стороны, лестные предложения, а с другой – репрессии. Лопатин пообещал, что прямо со следующей недели переводит меня в лабораторию. Управляющая аптекой предложила мне дополнительные полставки, о чём я её раньше просила, а она говорила, что мне как технику-химику не положено. Оказалось, всё решаемо. Когда я ото всего этого отказалась, начальник отдела кадров пригрозил, что в случае перехода в отдел Шабада меня выселят из общежития, которое предназначено только для работников клинических подразделений. Вот это была серьёзная угроза! Причём если я останусь в лаборатории технологии лекарственных форм, то из общежития меня не выгонят. Где логика? Это же тоже научное подразделение! В конце концов всё утряслось. Меня оставили в общежитии. Я стала работать лаборантом в отделе Шабада, и, как оказалось, это стало местом моей работы на всю оставшуюся жизнь.
Онкологический центр и жилые дома для его сотрудников были построены на месте совхозных садов. На территории центра с той поры сохранилось несколько больших яблонь, которые плодоносят до сих пор. А тогда под окнами домов был большой вишнёвый сад, за ним до нынешнего проспекта Андропова раскинулся яблоневый сад. Весной в садах вовсю заливались соловьи. В яблоневом саду мы летом загорали. Теперь на месте садов дома, Институт ревматологии, Центр психического здоровья. На противоположной стороне тоже были сады. От Каширского шоссе до музея в селе Коломенском шпалерами стояли яблони, кусты смородины и крыжовника. От музея до Каширского шоссе шла деревня Садовники, тоже вся в садах. За Борисовскими прудами, где сейчас громадный район Орехово-Борисово, были сады, поля. Само Каширское шоссе было узким, двухполосным, а на обочине непролазные кусты и берёзовая аллея. На работу мы бежали по узкой тропинке, протоптанной в густой траве.
Первый этаж пятиэтажного дома отвели под общежитие для медсестёр. Начальник отдела кадров, пообещав мне общежитие, сказал:
– Общежитие мы вам дадим, но без прописки в нём. У вас же есть московская прописка. Не стоит менять постоянную московскую прописку на прописку в общежитии.
Я понимала, что лицам с московской пропиской общежитие не положено. Да к тому же я на тот момент была не разведена. Закрыв на это глаза, место в общежитие мне дали из-за бедственного положения с кадрами в аптеке. У меня была собственная причина оставить прежнюю прописку. А вдруг я бы не удержалась на новой работе, и что тогда? Выметайся из общежития неизвестно куда с ликвидированной пропиской? Жизнь в общежитии существенно облегчала моё финансовое положение: плата за койку была всего три рубля в месяц.
В доме были двухкомнатные и трёхкомнатные квартиры. В нашей двухкомнатной квартире было пять человек. Восьмиметровую комнату занимала я с медсестрой по имени Лина. Так она звалась, хотя полное её имя было Елена. В большой комнате (18 квадратных метров) жило три человека: медсестра Тамара, Софья – биолог, работавшая старшим лаборантом, и Люда, работавшая на полставки химиком-аналитиком в аптеке. Лина оказалась хорошей соседкой, искренней, неболтливой и не сплетницей. В нашей комнате стояли две кровати, небольшой стол, комод и тумбочка. Так что разойтись в комнате, не задев друг друга, мы с Линкой могли только потому, что в то время обе были очень худенькими.
Лина была круглой сиротой. Отец пропал без вести на войне, мать давно умерла. У неё была в Москве какая-то тётка. Лина о ней говорила неохотно, навещала её очень редко. Приезжала от неё всегда в плохом настроении. Видно, тётка добротой не отличалась. Помощи ей было ждать не от кого. Она была опытной медсестрой, работала на полторы ставки, иногда подрабатывала, делая уколы. Один укол стоил рубль. Хорошо вязала и меня научила, что позднее мне очень пригодилось в семейной жизни. Лина вязала себе и на продажу кофты, т. е. всегда была при деле. В общем, вертелась. На что-то надо было жить, одеваться, покупать косметику. Одеться хотелось модно, а уж без макияжа она, бывало, ведро мусорное не вынесет.
Я с Линой легко уживалась, несмотря на её непростой характер. Она могла вспылить на ровном месте, но была отходчива. Эмоциональность чуть было не привела её к гибели. Онкологический центр расширялся. На противоположной стороне Каширского шоссе начали строить новые клинические корпуса. За ними строили дома для сотрудников. Медсёстры, постоянно прописанные в общежитии, рассчитывали получить там квартиры. Лина тоже. Но ей, в отличие от некоторых, работавших в центре не дольше Лины, отказали. Переживала ужасно. Её просто трясло от такой несправедливости. И правда, медсестрой она была хорошей, работала в онкоцентре уже много лет. Если надо было подменить кого-нибудь, никогда не отказывалась. Но у начальства, видимо, были свои расклады, кому давать жилплощадь. В тот день Лина дежурила. Вечером в сестринской комнате собрались медсёстры отделения и сетовали на несправедливость начальства и жизни вообще. Лина взахлёб рыдала, потом встала и вышла. Остальные остались сидеть. Одна из её подруг забеспокоилась:
– Ой, девчонки, боюсь я за неё. Пойду посмотрю, что она делает.
Открыла дверь в процедурную комнату, а там на верёвке, закреплённой на фрамуге, висела Лина. Подруга закричала, прибежали другие медсёстры. Лину сняли, откачали, вызвали скорую помощь, которая отвезла её в институт имени Склифосовского. Там она пробыла несколько дней и вернулась в общежитие. После этого случая жилплощадь ей всё равно не дали. Более того, начальство стало смотреть на неё косо. Спустя несколько лет Лина всё же получила отдельную квартиру, но не от онкологического центра. Вышло правительственное постановление о том, что солдат, пропавших без вести на войне, приравнивают к погибшим. До этого они таковыми не считались, их семьи не получали пенсии и не имели никаких льгот. А тут такое счастье: наконец уравняли в правах! Отец Лины стал считаться погибшим. К юбилейной дате Дня Победы вышло постановление об обеспечении семей погибших квартирами. Лина стала хлопотать и получила квартиру. Из онкоцентра она ушла работать в другое медицинское учреждение. Это случилось уже после того, как, прожив пять лет в общежитии, я покинула его.
Лина вышла замуж за парня, у которого была комната. Они обменяли её однокомнатную квартиру и его комнату на двухкомнатную квартиру. Лина родила сына, но семейная жизнь не сложилась. Они с мужем расстались. Лина воспитывала сына одна, души в нём не чаяла. По её словам, у неё рос умный, красивый, самостоятельный мальчик, занимался спортом – дайвингом. Мальчик вырос, женился на стриптизёрше, которая родила ему сына. Чтобы заработать денег, сын Лины уехал в Америку, где работал стюардом на круизных лайнерах. Денег много не заработал, а жену потерял. Она без него времени зря не теряла, крутила романы. После его возвращения на родину они развелись. Сын Лины стал выпивать, чем дальше, тем больше. Сейчас не пьёт, но здоровье разрушено, получает пенсию по инвалидности, а его бывшая жена живёт в роскошном доме на Рублёвке. Лину я иногда встречала около метро. Она торговала кофточками, которые покупала на оптовом рынке и перепродавала их, немного накрутив цену. Потом этот бизнес оставила, т. к. менту надо было платить сто рублей в день за то, чтобы не гонял, а она столько не зарабатывала. Вот такая у Лины сложилась жизнь, которая всё время била и продолжает бить её по темечку. Последнее, что я знаю о ней: её дочиста обобрали какие-то жулики-юристы, коих расплодилось сейчас видимо-невидимо, выманив у неё все накопленные невероятной экономией деньги.
Тамара родом была из Подольска, где жила её мать. Тамара была старше нас всех, ей было за тридцать. Работала она в отделении анестезиологии. К ней часто приходили подруги из её отделения. Позднее одна из них, выйдя замуж, познакомила её с приятелем своего мужа. Он был много старше Тамары, которой к тому времени было около сорока лет. Сложилась счастливая семья. Они с мужем провели какие-то обмены жилплощади, в результате чего у них образовалась трёхкомнатная квартира рядом с метро «Коломенская», т. е. близко от онкологического центра. У мужа была машина «Волга», которую Тамара тоже водила. Когда я уже давно не жила в общежитии, встречала иногда Тамару в рентгеновском отделении, где та работала последние годы жизни. Она была довольна своей жизнью, которая, к сожалению, продлилась недолго: скоропостижно умер муж. Сама Тамара умерла спустя несколько лет после этого от рака.
Людмила была родом с юга России. Там у неё остались пожилые родители. Она окончила фармацевтический факультет 1-го московского мединститута. Возвращаться домой ей не захотелось, и как-то удалось устроиться химиком-аналитиком в одну из московских аптек. Из-за возможности жить в общежитии она работала на полставки в аптеке онкоцентра. Полдня она работала у нас, потом ехала работать на полную смену в городскую аптеку где-то в районе Курского вокзала, т. е. работала весь день от зари до зари. Через какое-то время устроилась на полставки тоже химиком-аналитиком ещё в одну городскую аптеку. Мы недоумевали: зачем так себя изнурять? На себя денег она много не тратила. У неё на это просто времени не было. Была из породы людей, готовых отдать последнюю рубашку ближнему, а иногда и не совсем ближнему. В этом отношении временами на неё даже какая-то блаженность накатывала. Люда доработалась до того, что её психическое состояние стало вызывать тревогу у всех. Закончилось это тем, что в нашу аптеку под видом профосмотра пригласили психиатра из соседней психиатрической больницы. Побеседовав с Людой, он отстранил её от работы. Ей была нужна срочная госпитализация в психиатрическую больницу. Поначалу Люда скандалила, категорически отказываясь от госпитализации. Руководство аптеки заявило, что до работы её не допустит. Ей пришлось-таки согласиться лечь в больницу, где она пробыла месяц. Я не помню, кто сообщил об этом родителям. Наверное, врачи. У нас появился её отец, с тем чтобы забрать Люду домой. Пожилой полный мужчина с одышкой. Тяжело переживал историю с дочерью. Прожил у нас неделю, навещая её в больнице и общаясь с лечащим врачом. Люду выписали, но уезжать с отцом она категорически отказывалась. Отец уговаривал, со слезами умолял ехать. Она в сильном возбуждении бегала по комнате, не находя себе места. У неё дрожали руки.
Не знаю, то ли она утрировала своё состояние, играя на публику, то ли на самом деле ей было плохо. Отец понял, что в таком состоянии она не может ехать, и отвёл её назад в больницу. Вернулся в слезах. Уехал один, раздавленный горем. Через двое суток мы получили телеграмму. Он умер в поезде, не доехав немного до своего города. Мы с соседкой пошли в больницу, показали телеграмму врачу. Нам не хватило духу сообщить Люде о смерти отца. Сказали, что отец тяжело заболел и ей надо срочно ехать. Купили билет на самолёт, проводили на аэродром в Быково до трапа самолёта. Люда молчала, но была собранна, никаких слёз. Похоже, она догадывалась, что положение хуже, чем мы его представили. Казалось, она чувствовала себя виноватой. Больше мы её не видели. Уехала навсегда и ни разу нам не написала.
Прошло больше десяти лет. Я подрабатывала, вечерами читая лекции по лекарственным препаратам в пединституте, где будущим педагогам организовали курс по первичной медицинской помощи. В параллельной группе читал лекции молодой человек, тоже фармацевт. Как-то возвращались домой вместе – оказалось, нам по дороге. Разговорились. Он рассказал, что его жена, фармацевт, родом из того же города, что и Люда.
– Когда-то у меня была соседка по общежитию, фармацевт, тоже из тех мест, – сказала я и назвала фамилию Люды.
– Да?! Моя жена институтскую практику проходила в аптеке, где работала ваша бывшая соседка.
Никаких подробностей о жизни Люды коллега не знал. Я порадовалась, что она могла работать, следовательно, была по крайней мере относительно здорова.
Почти вся трудовая жизнь соседки Софьи прошла рядом с моей жизнью. Мы с ней проработали в одном отделе сорок лет. Именно с её подачи я перешла в отдел Шабада. Родители Софьи жили в Ярославле. Она окончила биофак МГУ. У Софьи было сильное колоратурное сопрано, и все годы обучения и после окончания учёбы она была солисткой хора МГУ. Хор, которым руководил С.В. Попов, был широко известен, не раз выезжал на гастроли в страны народной демократии. Из-за хора Софья осталась, или её оставили, в Подмосковье, под Звенигородом на биостанции. Год она там проработала, а потом с помощью своего дяди, работавшего в райкоме партии, устроилась работать в онкологический центр. В отделе эпидемиологии, куда её поначалу устроили, ей не понравилось. Работа с бумагами, с цифрами была не по ней. Перешла в отдел Шабада, но там она экспериментальной работой не занималась, а стала секретарём Шабада: печатала его труды. После смерти Шабада работала секретарём у его преемника до конца своих дней.
Голос помог Софье решить жилищную проблему. Она устроилась петь в церкви, настоятель которой дал взаймы деньги для взноса на кооперативную квартиру. Долг она отдавала из тех денег, которые зарабатывала пением в церкви. Софья была болтлива, а потому о подработке стало известно всему отделу. Как водится, кто-то настучал, и Софью вызвали на ковер в партком. В те времена любые религиозные порывы осуждались и в корне пресекались. А уж служение в церкви?! Это было за пределами разумного поведения советского человека, тем более научного сотрудника. Её песочили со всей партийной страстью. Софья тем не менее со слезами, но натиск выдержала. У неё просто не было выхода. А как ещё она могла заработать на квартиру? Зарплата старшего лаборанта была восемьдесят восемь рублей. Её хватало только на житьё. В конечном итоге ей удалось построить кооперативную однокомнатную квартиру.
Когда живёшь в общежитии бок о бок не один год, то соседку знаешь лучше, чем её родная мать знает. Мы были в курсе личной жизни друг друга. При тесном соседстве её невозможно скрыть. Кроме того, всегда хочется поделиться переживаниями с кем-нибудь. А кто рядом? Соседка. Отношения между нами были ровные, без конфликтов, наоборот, мы переживали друг за друга. По возможности помогали. Конечно, степень доверия была разная. Софье, например, тайны доверять было нельзя. У неё и про себя-то ничего не держалось. Тут же разболтает всему свету. То, что случалось в общежитии и, в общем-то, не подлежало разглашению, несла коллегам на работу, а события на работе – в общежитие. К тому же была любопытна не в меру. Она, например, знала, что у каждой из нас лежит в чемодане. Ни комнаты, ни чемоданы не запирались. Проверяла, когда нас не было дома. Ничего не брала, просто любопытство не давало покоя. Сама же и пробалтывалась.
В общежитии не было телевизора, но нас это мало беспокоило. Не было и холодильника, что было хуже. Поэтому мы обычно и не готовили. А если готовили, то только то, что сразу можно было съесть. Все мы были очень заняты и дома бывали только ближе к ночи. Вечерами и по утрам пили чай с чем-нибудь прихваченным вечером в магазине по дороге домой. В запасе всегда был чай, сахар и что-нибудь типа сушек. Эти продукты покупали по мере надобности все, не считаясь, кто, что и когда купил. И как мы вскоре заметили, все, кроме Софьи. Она не покупала никогда. Такая же ситуация обнаружилась и с уборкой квартиры. Убирала та, у кого было время. Как оказалось, времени на уборку не было только у Софьи. Пришлось составить график. Вот за эти особенности характера Софью мы и недолюбливали.
В целом надо сказать, что жить в общежитии было намного лучше, чем по углам и у знакомых. Была относительная независимость, дружеское участие соседок. У всех у нас бывали романы, разные по степени драматизма в процессе и в итоге. Они заканчивались разрывом отношений, но назвать их неудачными по этой причине нельзя. Напротив, было бы несчастьем, если бы они завершились замужеством. Свои романы, во всяком случае в этом отношении, я считаю удачными. Даже не хочу их вспоминать. Лучше по-чапаевски: «Наплевать и забыть!»
Проживание в доме, в котором все жильцы – сотрудники, знающие друг друга, создавало определённые неудобства. Для меня, по крайней мере. Бывало, что меня провожали ухажёры. Часто прощались мы в подъезде, подолгу подпирая стенку. Из-за позднего времени или по каким-либо другим соображениям не всегда было удобно пригласить провожатого в квартиру. Проходящие мимо нас жильцы с любопытством на нас посматривали. Я прожила в общежитии пять лет. За это время у меня сменилось несколько поклонников, что, как оказалось, не укрылось от бдительного ока жильцов. Последним кавалером был мой будущий муж – тоже сотрудник нашего учреждения. Когда нас с ним засекла коллега, жившая в нашем подъезде и, похоже, отслеживавшая моих кавалеров, то на работе она отозвала его в сторонку и настоятельно убеждала распрощаться со мной, явно морально неустойчивой девицей. К его чести, он не внял её совету. В нашем подъезде бывал Юрий Николаевич Соловьёв, ставший впоследствии заместителем директора онкологического центра, а потом и директором института канцерогенеза (структурным подразделением онкоцентра), т. е. моим начальником. Он тоже видел меня с разными провожатыми в подъезде. Как мне казалось, неодобрительно на меня поглядывал. Предполагаю, что у него могли быть сомнения, когда спустя много лет меня назначали на должность старшего научного сотрудника.
Случались и трагикомические случаи. В операционном блоке работал санитаром Иван Иванович Астахов. Ему было лет пятьдесят. У него были странности в поведении: с головой было не всё в порядке. Говорил он эмоционально, быстро, совершенно неразборчиво, брызгая слюной. Понять его можно было с большим трудом. Было известно, что он всю войну проработал рядом с Николаем Николаевичем Блохиным, который его опекал и защищал. Иван Иванович был предан ему как собака. Выражалось это прежде всего в том, что он доносил на всех Николаю Николаевичу. Ведущий хирург онкоцентра Борис Евгеньевич Петерсон, который впоследствии стал директором онкологического института им. Герцена, как-то на утренней конференции, не выдержав, потребовал от Блохина:
– Николай Николаевич, уймите наконец Ивана Ивановича! Ну что же это такое?! Я оперирую опухоль прямой кишки, а за моей спиной торчит Иван Иванович и бубнит мне в ухо: «Николай Николаевич не так прямую кишку выворачивает!» Он ещё мне будет указывать, как оперировать! Невозможно же так работать!
Так вот этот Иван Иванович влюбился! Старшей сестрой абдоминального отделения работала Мария Федоровна, высокая, дородная, яркая женщина с зычным голосом. Такая бой-баба! Незамужняя. В неё-то и влюбился Иван Иванович! Марии Федоровне его влюблённость была смешна, но она Ивану Ивановичу это не показывала. Окружающие подтрунивали. Мария Фёдоровна жила в однокомнатной квартире в нашем доме. У Ивана Ивановича была комната в соседнем профессорском доме. Однажды ранним воскресным утром он позвонил в квартиру Марии Фёдоровны. Дверь открыл мужчина в одних трусах. Иван Иванович был потрясён коварством Марии Фёдоровны! На следующий день прибежал к Блохину с ультимативным требованием уволить Марию Фёдоровну:
– Или она, или я!
Николай Николаевич как-то смог его утихомирить. Другой эпизод с участием Ивана Ивановича закончился не столь безобидно. Заместителем директора по хозяйственно-административной части был вполне симпатичный мужчина, не вороватый, по сравнению с последующими, занимавшими эту должность. Но, как оказалось, ходок. Жил с семьёй в профессорском доме. Жена, раньше времени вернувшаяся с дачи, застала его с посторонней дамочкой. Устроила грандиозный скандал, свидетелем которого стали соседи – сотрудники онкоцентра. Блохин в это время был в зарубежной поездке. Когда он появился, прямо у входа в институт его встретил Иван Иванович и доложил о происшедшем. Замдиректора был вызван на ковёр и уволен.
Позднее Иван Иванович женился – правда, не на Марии Фёдоровне. Николай Николаевич Блохин был на его свадьбе.