Зимой мы живём ожиданием лета. Осень, зима, весна проскакивают быстро, а про лето и говорить нечего: не успеешь оглянуться, как промелькнуло. Но из всего года лучше помнится именно лето. Даже не всё лето, а месяц отпуска. Два года подряд я проводила отпуск на Чёрном море, но рассказать хочу об отпусках, проведённых на Севере.
Август 1967 года я решила провести в Мурманске. Соскучилась по маме и Тане. Добираться планировала с остановками: неделю пожить в Ленинграде у знакомой мамы, неделю в Кижах, куда купила турпутёвку. Ленинградская неделя ушла на экскурсии и музеи. По существу, в детстве, проезжая через Ленинград, я ничего, кроме Невского проспекта, и не видела. Открыла для себя этот потрясающий город. Потом поехала в Кижи, где в те годы была небольшая турбаза. Жили мы в палатках, а питались в ресторане на дебаркадере. Облазили весь музей, на лодках плавали на другой, абсолютно безлюдный остров. На нём стояла маленькая деревянная часовня, крытая осиновым лемехом. Просто чудо!
На турбазе собрался народ с разных концов страны. Была молодая женщина из Симферополя, работавшая в Крымской обсерватории. Пара – жених и невеста – из Свердловска, оба совсем молоденькие. Были москвичи и ленинградцы. По вечерам собирались у костра, пели песни. Среди постояльцев турбазы оказался брат поэта Анчарова, хорошо игравший на гитаре и знавший множество бардовских песен, в том числе и песен брата. Словом, не скучали. Позднее турбазу ликвидировали из опасения, что туристы на костёр и музей разберут. С дровами для костра на острове, на котором леса нет, и правда была проблема.
К концу отдыха сколотилась компания, человек семь, решивших ехать на Соловки. Мне это было по ходу движения домой. Доехали до Кеми, где стоит замечательная шатровая деревянная церковь. Громадная! На подъезде к пристани тянулись бесконечные штабеля строевого леса. От Кеми небольшим теплоходом добрались до Соловков. Когда подплывали к Большому Соловецкому острову, нас ошеломили голые купола соборов. Тёмные металлические остовы куполов – как скелеты. Их венчали такие же пятиконечные звёзды – наследие бывшего Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН). На территории кремля была небольшая гостиница, разместившаяся, по-видимому, в бывших монашеских кельях. Нам с трудом удалось достать места в ней, т. к. на такой наплыв «диких» туристов она не была рассчитана. Сервис оставлял желать лучшего. В монастыре работали научные сотрудники, которые иногда проводили экскурсии. Толпа туристов как-то сама организовывалась в экскурсионные группы для посещения интересных мест. Пошли на Секирную гору – самое страшное место во времена существования СЛОНа. На лодках плавали по каналам, когда-то построенным монахами. В некоторых каналах двум лодкам не разминуться. На шлюпке с мотором поплыли на остров Анзер. Он в пяти километрах от Большого Соловецкого острова. Когда приплыли туда, кто-то сказал, что, по легенде, где-то тут на дне моря на глубине полутора метров в камне заключёнными выбит портрет Сталина. Будто бы за это им срок убавили. Было тепло, градусов двадцать пять. Трое молодых ребят, красуясь, решили сами проверить наличие портрета. Разделись – и в море, в ледяную воду. С воплями вылетели оттуда, как пробки из шампанского!
Мы пошли по тропинке вглубь острова на гору Голгофу. На её вершине стояла колокольня без колоколов. Купол внутри церкви украшала полуоблупленная фреска: рабочий разрывает цепи империализма. На стенах было множество записей, оставлённых заключёнными. Когда сорок лет спустя я оказалась в Иерусалиме на Голгофе, вспомнила её соловецкую тёзку, которая раз в десять выше родоначальницы.
Описывать Соловки – неблагодарное дело. Там надо побывать, чтобы почувствовать мощь монастырских стен, прикоснуться к ним, ощутить дыхание истории, полюбоваться пейзажами, на фоне которых трудно представить ужасы лагеря. Мы пробыли на Соловках четыре дня. На пятый день наша компания отправилась назад. И ещё через день я наконец-то достигла Мурманска. Вот такой запоминающейся была дорога домой в то лето.
Я, рождённая в вологодской деревне, но выросшая на Крайнем Севере, по существу, не знала Вологодского края. На следующее лето 1968 года мы собрали компанию для путешествия по Северу. Собрались Володя и Валя Потуловы, Петя Алейников и я. К нам примкнул Женя – преподаватель фармакогнозии из 1-го мединститута. Услышал, как я на занятиях делилась с девочками из группы планами на отпуск, и попросился в компанию. Женя оказался спокойным, беспроблемным компаньоном. Мы спланировали, что Володя и Валя поедут первыми в Ферапонтово, поживут там, а мы трое присоединимся к ним через неделю. Далее планировали добраться до Каргополя. Петя, Женя и я приехали в Вологду, день походили по городу, который тогда был почти весь деревянный. Деревянные двухэтажные дома с резными карнизами, полотенцами и фигурными балясинами у подъездов. Ещё сохранились старинные дома с деревянными колоннами – признанные шедевры деревянного зодчества; правда, в полном запустении. Заречье все было деревянное: частные дома с палисадами.
Мы купили палубные билеты на теплоход до Кириллова. Вечером погрузились на него и ночь, ясную и тёплую, провели на палубе. Чистое красивое Кубенское озеро. Пароходик проходил через узкие деревянные шлюзы времён Петра Великого. Они были в очень хорошем состоянии: дерево свежее, белое. Утром во всей красе предстал нашему взору Кирилловский монастырь. С воды на него открывается самый замечательный вид.
В Кириллове остановились в Доме колхозника, днём с толпой таких же, как мы, туристов изучали монастырь, вечером гуляли по городку. На следующий день утром собрались в Ферапонтово. На автобусной остановке собралось много народу: и местного, и туристов. Подкатил небольшой автобусик, раз в день совершавший рейс в Ферапонтово. Собравшаяся толпа намного превышала его вместимость. Страждущие с сумками и рюкзаками, беря его штурмом, каким-то образом в нём уместились, доказав тем самым, что автобусы бывают резиновыми. Приехали в Ферапонтово и пошли в деревню, в дом, где остановились Потуловы.
Там нас ожидал сюрприз. Оказывается, они отбыли за два часа до нашего приезда. Я уже не помню, почему они нас не дождались. Итак, с самого начала наши дороги разошлись. Мы остановились в том же доме. Ходили каждый день в монастырь, который никем не охранялся, и вход в него был свободным. Любовались фресками Дионисия. Единственная служащая жаловалось, что у областного отдела культуры нет денег на пылесос и ей приходится пол подметать веником. При этом пыль садится на бесценные фрески. А монастырь и фрески – просто чудо! Их надо видеть!
В Ферапонтове мы прожили три дня. Стали думать, куда двигать дальше. Обсуждали маршрут на почте, стоя перед картой Северо-Запада России. Собрались идти прямо на Север, в Каргополь. Наши рассуждения слышал мужчина, бывший в этот момент на почте. Подошёл к нам:
– Ребята, вы таким путём в Каргополь не попадёте. Там сплошные болота и лагеря с заключёнными. В лучшем случае вас мошка заест. Мы с женой тоже направляемся в Каргополь, а оттуда в Архангельск к родственникам. Давайте вместе добираться.
Юра, так звали нашего нечаянного попутчика, в дальнейшем взял на себя роль предводителя. Он и его жена Аня оказались москвичами. Он – инженер, она – архитектор. Обоим за сорок лет. Симпатичная и интересная пара. Можно сказать, они нас спасли, а то мы по незнанию попёрлись бы в Каргополь через болотные северные джунгли с непредсказуемым и, вполне вероятно, драматическим исходом.
Вот такой компанией – где на попутках, где на тракторах, а где пешком – стали пробираться из Вологодской области в Архангельскую. Ехали по самой глубинке. Дороги – одно название. Однажды, когда мы ехали на грузовике, машину на каком-то ухабе так тряхнуло, что я, сидя в кабине и подскочив, ударилась о крышу кабины, едва не раскроив себе голову. На пароме переправились через Шексну. Вдалеке из воды торчала наполовину затопленная колокольня. Ночевали где придётся: в избах, в леспромхозе. На четвёртый день пути нам повезло. Встретили небольшой заводской автобус с каким-то оборудованием, которое трое питерских ребят везли из Питера в Архангельск. Их путь лежал через Каргополь. Они нас охотно и бесплатно взяли к себе на борт. Славные оказались ребята. С ними мы, можно сказать, с комфортом доехали до Каргополя.
Граница между Вологодской и Архангельской областями проходила по небольшой чистой речке. На её правом высоком берегу окружённая елями стояла большая шатровая деревянная церковь необыкновенной красоты. В противоположный берег упиралась широкая деревенская улица. Все дома добротные, не покосившиеся, а деревня совершенно пустая, будто вымерла. Встретили деда, шедшего с вёдрами к реке за водой. Спросили, почему в деревне нет людей.
– Дак деревню признали неперспективной. Людей переселили на главную усадьбу. Мы одни с бабкой отказались уезжать.
– А сколько стоит такой дом? – спросил Юра, постучав по стене близстоящего дома.
– Ну если на главной усадьбе или в райцентре найдёте хозяина, за пол-литра продаст.
– Неужели за пол-литра?
– А дом всё равно пропадет, сгниёт.
Веками в этом живописном месте жили люди, построили без единого гвоздя чудную церковь! Её надо было сохранять как национальное достояние, а вместо этого людей вымели отсюда экономическими раскладами псевдоучёных и повелением малограмотных чинуш! Зримый пример разрушительной программы так называемых бесперспективных деревень.
Путешествуя по Вологодской и Архангельской областям, мы с интересом наблюдали, как различаются дома в этих пограничных областях. Постепенно менялась резьба карнизов, деревянных полотенец, форма ставень и орнамент на них. Дома на Севере строятся на высокой подклети. Это, по существу, первый этаж, в котором над жилой частью находится загон для овец или помещения для хранения продуктов. Дом соединён с двором так называемой поветью, нижний этаж которой отведён для коровы, а верхний – для хранения сена. Сам дом разделён на тёплую половину с русской печью, и горницу, в которой обычно спят летом. Она не отапливается. Дома высокие, большие. Нас поразили архангельские дома. Они ещё больше вологодских, со светёлкой и резным балкончиком под коньком крыши. Часто большой дом был соединён крытой галереей с домом размерами обычного русского дома в средней полосе. Нам объяснили, что это зимник – дом, в который на зиму перебиралась семья. Интересно, что по мере продвижения на север менялся и говор жителей. В Архангельской области вместо «ч» говорили «ц». Не
Город Каргополь стоит на берегу чистой, широкой, красивой реки Онеги. Тогда, в 1968 году, он в основном был деревянным. Такие же, как в Вологде, двухэтажные деревянные дома, деревянные тротуары. Милый, уютный город. Устроились мы в Доме колхозника – одноэтажном деревянном здании. На следующий день наняли грузовик и поехали в село Лядины. Там стоят деревянные церкви, которые по размерам и красоте могут соперничать с церквями в Кижах. Тогда они просто погибали, но, судя по фотографиям в Интернете, сейчас их отреставрировали. Ездили ещё куда-то, уже не помню куда. В Каргополе мы пробыли три дня и расстались с Юрой и Аней, полетевшими в Архангельск к родителям Ани. А мы самолетом Ан-2 полетели в Лекшмозеро. На моторной лодке нас перевезли на другой берег озера в деревню под «весёленьким» названием Погост. Там ничего интересного не было. Церковь с кладбищем, только и всего. За впечатлениями надо было ехать ещё дальше. Подвернулся трактор с прицепом, в котором по жуткой дороге с риском вылететь из него на каждой колдобине доехали до какой-то конечной деревни. Заехать-то мы заехали в эту глушь, но никто не хотел пускать нас на постой: «Ходят тут всякие, а потом иконы из домов воруют». Как нам потом объяснили, в окру́ге много опустевших деревень, и добытчики икон – жители обеих столиц – с успехом их обворовывают. Стал накрапывать дождик, смеркалось. Очень хотелось есть. Открыли банку бычков в томатном соусе и под каким-то забором съели их. Уже приготовились к тому, что ночевать придётся под открытым небом, но какая-то бабка указала нам на крайнюю невзрачную избу:
– Идите туда, там пустят.
Пошли, нас пустили. Немолодые муж и жена, девочка семи лет. Дом бедный, хозяева бедные, но радушные. Накормили картошкой. Мы поделились с ними консервами. Спать уложили на чердаке. Утром разглядели деревню, большая часть которой стояла на берегу большого озера. Хвост деревни упирался в другое озеро. В деревне был магазин, в котором хоть шаром покати – никаких продуктов. Кажется, там был какой-то портвейн, сигареты и каменные пряники, которыми гвозди можно было забивать. Утром дочка хозяйки повела нас на земляничную поляну. Большой открытый косогор был усыпан земляникой. Наелись ею до отвала! Потом девочка повела нас посмотреть старую церковь, стоявшую на вершине поросшей лесом горы. Замечательное место и замечательная деревянная церковь! Удивительно, что она стояла вдали от деревень. Просто в красивом месте. Умели наши предки и места выбирать, и одним топором без гвоздей создавать дивные творения! Все эти великолепные деревянные церкви, которые нам попадались в вологодской и архангельской глуши, давно не действовали и медленно разрушались. Мы поднялись сначала на колокольню, а потом ещё выше – на стоящую рядом с ней геодезическую вышку. Оттуда открывался чудесный вид. Невысокие горы, поросшие лесом, а между ними озёра, озёра… Я насчитала тринадцать озёр в округе. На самом деле их гораздо больше. Большинство их было скрыто за горами, за долами. По словам жителей, осенью, когда открывался охотничий сезон, эти места заполоняли охотники за водоплавающей дичью.
Когда вернулись домой, хозяйка сказала, что истопит баню. Старая банька, топившаяся по-чёрному, стояла на берегу озера. Внутри всё чёрное, в углу каменка из раскалённых булыжников. Жарко невыносимо! Женя с Петей отказались от такого удовольствия, а я пошла париться с хозяйкой. Та плескала воду на камни, которые шипели, хлестала меня веником и приговаривала:
– Вот так, милоцка, вот так, девоцка!
В какой-то момент я почувствовала, что если сейчас же не бухнусь в холодную воду, то просто помру от наружного и внутреннего жара! Я выскочила из бани и плюхнулась в озеро. Погода была прохладная, градусов тринадцать. Вода в озере холоднющая, но я её ощутила как величайшее благо, спасшее мне жизнь! После бани было ощущение невероятной лёгкости во всем теле.
На следующее утро тронулись в обратный путь. Опять был трактор с прицепом. Тракторист, явно с душой джигита, гнал трактор, невзирая на бесчисленные ухабы и ямы на дороге. Мы плашмя лежали на свежих телячьих шкурах, боясь вылететь из кузова и мечтая только о том, чтобы живыми доехать до деревни Погост. Потом на моторке добрались до аэродрома в Лекшмозере. Вообще-то, аэродром – громко сказано. Это было ровное поле, по которому гуляли коровы. Прежде чем взлететь, лётчик большой палкой разгонял их. Самолёт взлетал, и коровы занимали прежнюю позицию. Мы вернулись в Каргополь в Дом колхозника, а на следующий день самолетом Ан-2 улетели в Петрозаводск. Там купили билеты на самолёт до Москвы.
У меня оставалось ещё десять дней отпуска. Сидеть эти дни в Москве не хотелось. Юра, наш попутчик по северному путешествию, посоветовал мне лететь в Крым, а там поехать на мыс Казантип, что на Азовском море. Море замечательное, отдыхающих мало, цены на всё копеечные.
– Юра, ты был там двадцать лет назад. Там сейчас всё изменилось, – возражала его жена Аня.
– Ничего не изменилось. Обратный билет не покупайте. Перед отлётом самолёта всегда есть свободные места.
Я последовала его совету. В Петрозаводске купила билет до Симферополя с остановкой в Москве. Три дня провела в Москве, вместо рюкзака собрала чемодан с курортными вещами и улетела в Симферополь. Отрезок пути от Симферополя до Казантипа оказался самым длительным и утомительным. Добиралась на трёх автобусах с двумя пересадками. Ночь пришлось провести на автовокзале в Феодосии. Добралась, и там оказалось всё так, как описывал Юра. В самом крайнем доме, стоящем на отшибе, сняла комнату. До моря ходьбы десять минут. Чистое море с бухтами, которыми изрезан весь берег. Изредка попадались рыбаки, сидящие в резиновых лодках, каждый в своей бухте, и ловившие бычков. Там же на берегу их потрошили, солили и вялили. Жили в палатках на берегу. Мне рыбаки предлагали печень бычков, которой было много, съесть они всю её не могли, приходилось выбрасывать. Я её жарила. Печень была жирной и вкусной. А бычков было на удивление много. Когда ныряешь, видишь, что ими усеяно всё дно в мелководных бухтах. И это были не те маленькие бычки в томатном соусе, какие были самой неприхотливой закуской, а рыбы тридцати сантиметров в длину с большой головой. Были, конечно, и маленькие, на которых охотились ужи. Однажды я наблюдала, как уж с бычком в пасти пытался выбраться из воды на камень. Бычок бился, голова ужа моталась, он терял равновесие и падал в воду, но бычка не выпускал. Снова и снова предпринимал попытки заползти на камень. С пристани бычков ловили пионеры из лагеря, расположенного на берегу. Вожатые строем приводили их на пристань. Словом, ловили все кому не лень. Даже я пробовала. Безуспешно.
За сутки проживания хозяйка брала с меня пятьдесят копеек. Цены на рынке на овощи и фрукты были, как сейчас говорят, смешные. Молоко тоже было дешёвое. Здешние коровы, в отличие от северных коров, были маленькими, худыми и паслись в горах, взбираясь по ним как козы. Отдыхала я с большим удовольствием. У меня была персональная бухта, в которой никого, кроме меня, не было. Ходила в горы, однажды увидела крупную птицу с ярким синим оперением, очень красивую. Сказочная синяя птица счастья! Так я провела неделю. Наступило воскресенье, а в понедельник мне надо было быть на работе. В воскресенье народу на Казантипе прибавлялось: наезжали из разных мест на машинах. Я увидела на берегу крытый брезентом грузовик, подошла. Оказались ребята из Симферополя с какого-то завода. Спросила, когда они уезжают и могут ли прихватить меня. Те охотно согласились. Сказали, что через час отправляются. Я побежала домой. Собрала чемодан. Хозяйка куда-то ушла. Я оставила ей записку и деньги за житьё. Обратная дорога в Симферополь была значительно короче по времени и, конечно, веселее. Не заметили, как доехали. Ребята и девчата были симпатичными, весёлыми. Когда они узнали, что билета на самолёт у меня нет, а завтра мне надо быть на работе, ужаснулись:
– Да там люди за билетами убиваются, ночами стоят! Достать невозможно!
Надавали мне свои адреса на случай, если не улечу. Я была уверена, что улечу. Так и случилось. Не успела я встать в кассу возврата билетов, как ко мне подошли двое мужчин и предложили билет на самолёт, вылетающий через час в Москву. Билет тогда стоил двадцать пять рублей. Теперешних строгостей в отношении соответствия фамилии в билете и паспорте не было. Я купила. В любом случае я бы улетела, т. к. в самолёте оказались свободные места. Вечером я уже была в Москве, а утром в понедельник – на работе. Вот такое богатое приключениями выдалось у меня лето 1968 года.
Летом 1969 года я решила просто без всяких затей отдохнуть и поехала в вологодскую деревню, в село Воскресенское. Там жила моя двоюродная бабушка, сестра деда Анна Аполлинарьевна, с семьёй своей дочери Катерины. И так сложилась моя дальнейшая жизнь, что все последующие года я отдыхала и до сих пор отдыхаю в тех краях. Но об этом позже.