Итак, в 1968 году я пришла работать в отдел Л.М. Шабада, и, как оказалось, на всю жизнь. За прошедшее время отдел не раз реорганизовывали, создавали внутри него новые лаборатории, некоторые из них потом стали группами.
В 1968 году в отделе работало больше пятидесяти человек, в основном молодёжь до тридцати лет. Старшим научным сотрудникам было чуть за тридцать. Самому Льву Манусовичу на тот момент было 66 лет. Теперь такие руководители в молодых ходят. А тогда нам, молодым, и не только нам, он казался запредельно пожилым. В то время вообще в онкоцентре преобладала молодёжь. Николаю Николаевичу Блохину в 1968 году было 56 лет, а стал он руководителем института онкологии в тридцать три года. Из тех, кто работал в отделе Шабада в 1960–70-е годы, сейчас работает человек одиннадцать, все они, естественно, пенсионного возраста, многие глубоко пенсионного возраста. Кто-то уволился по разным причинам, а много сотрудников, как говорит один знакомый, «ушли на повышение» – их призвали небеса.
Лев Манусович был невысокого роста, плотненький, с животиком. Человек совершенно невероятной самодисциплины. Его день был расписан по минутам! Если сотрудник, которому было назначено строго определённое время приёма у Шабада, не дай бог, опаздывал на несколько минут, то получал нагоняй, от которого потом долго отходил. Лев Манусович знал французский, немецкий и английский языки. Французский и немецкий он знал с гимназии (видно, там очень хорошо учили), а английский выучил, когда ему было уже за пятьдесят. Память у него была феноменальной! Он помнил не только, когда и где была опубликована та или иная научная работа, но даже цвет обложки журнала или книги. Он помнил все работы своих сотрудников, которые сами уже забыли, когда и где эти работы были опубликованы. Каждую среду в десять часов утра были научные конференции отдела, на которых делали доклады сотрудники. Повестка конференций была расписана на несколько месяцев вперёд. Готовились к докладам очень тщательно и волновались перед ними ужасно. Лев Манусович говорил: «К докладу на конференции отдела вы должны готовиться как к докладу на Учёном совете, к докладу на Учёном совете – как к докладу в Академии и т. д.». То есть он призывал нас ставить завышенную планку требований к себе. Доклад на конференции могли разделать под орех. Это была хорошая школа. Признаюсь, мне было непросто. Я пришла в отдел, учась на четвёртом курсе института. Фармацевтический факультет давал хорошее образование. Сдавали экзамены по восьми химиям, анатомии, нормальной физиологии, микробиологии, гигиене и фармацевтическим специальностям. Но всё же у меня не было фундаментальной биологической подготовки. Я, например, не знала цитологии и морфологии, патоморфологии, а в отделе велись морфологические исследования на культуре тканей, на животных. Изучались канцерогенные свойства веществ. Это с одной стороны, а с другой – изучалось содержание канцерогенов в объектах окружающей среды, разрабатывались методы их определения, что было важно для разработки профилактических мероприятий. Многое мне приходилось постигать по ходу дела. У Шабада было замечательное качество: он умел говорить просто о сложных вещах. Бывало, делает доклад сотрудница и слова в простоте не скажет! Такую наукообразность наведёт! Лев Манусович обсуждал доклад так, что всё становилось простым и ясным. Он писал книги, в которых обобщал результаты работ сотрудников своего отдела, неизменно указывая, кто из них что сделал. А научная жизнь в отделе кипела. Молодые сотрудники (аспиранты, старшие лаборанты) работали над кандидатскими диссертациями, а кандидаты наук – над докторскими. В каждой комнате сидело по несколько сотрудников, мест не хватало. Экстракцию в аппаратах Сокслета (их были две батареи по десять штук в каждой) проводили по очереди. В очередь работали и на спектрофотометрах. При цейтноте приходилось работать в выходные дни. За места в виварии для мышей сражались.
Лев Манусович был одним из создателей экспериментальной онкологии в СССР. Одним из первых в нашей стране он начал изучать канцерогенные свойства веществ, их содержание в окружающей среде и организме. Был приверженцем теории химического канцерогенеза: считал, что рак вызывают канцерогенные вещества. Он придерживался теории беспорогового действия канцерогенов, которая говорит о том, что любая, самая малая доза канцерогена оказывает действие на организм, вызывая необратимые изменения в клетках. Тем не менее он считал необходимым установление предельно допустимых концентраций канцерогенов в окружающей среде. Не все, занимавшиеся канцерогенезом, тогда понимали это. Велись жаркие дискуссии, которые опубликованы в научной печати 1960-х годов. Главное возражение сводилось к тому, что нет смысла устанавливать гигиенический норматив, если нет порога действия вещества. А смысл в том, что если нет ограничения, т. е. норматива, то и проконтролировать содержание канцерогена в воздухе или пищевом продукте, наложить запрет на выбросы невозможно. Вали сколько хочешь.
По инициативе Льва Манусовича именно в СССР впервые в мире был введён гигиенический норматив на содержание такого канцерогена, как бенз(а)пирен, в окружающей среде и продуктах питания. Лев Манусович был не только блестящим экспериментатором, но и государственником, осознающим необходимость внедрения научных наработок в практику профилактики рака. Большой его заслугой было то, что он много сделал для реальной профилактики рака. Он создал Комитет по канцерогенным веществам, который объединял ведущих специалистов из разных медицинских научно-исследовательских институтов Москвы, Ленинграда, Свердловска, столиц союзных республик. Комитет был в контакте с Государственным комитетом по науке и технике при Совете Министров СССР. Это способствовало более быстрому внедрению профилактических мер в практику во всей стране. Комитет проводил научные симпозиумы в Москве, Ленинграде, Киеве, Вильнюсе, Таллине, других городах. На них выступали с докладами специалисты из разных городов, издавались сборники научных трудов.
Мой непосредственный шеф, принимая меня на работу, нарисовал блестящую перспективу: при напряжённой работе к окончанию института у меня уже будет готова кандидатская диссертация. Так убедительно говорил, что я поверила. Как не поверить в то, во что хочется верить! Сам он собирал материал для докторской диссертации. Занимал кабинет, в котором внутри был стеклянный бокс. Когда я пришла к нему лаборанткой, бокс был без мебели, с кучей мусора на полу. Я выгребла мусор, поставила письменный стол для себя, и пошла работа. Оглядываясь назад и совсем не хвастаясь, скажу, что шефу со мной повезло. Во-первых, учёба в институте давала мне широкую лабораторную практику, а во-вторых, шесть лет в аптеке приучили работать быстро и аккуратно. Я выполняла всю лаборантскую работу: мыла посуду, проводила экстракцию, хроматографию, писала на спектрофотометре, обсчитывала результаты, делала растворы канцерогенов, получала мышей, метила их, стригла, смазывала и запаивала канцерогенными экстрактами, вскрывала павших животных. Иногда выходила из вивария, насквозь пропахшая мышами. Работала как проклятая. Бывало, работала и в выходные дни, не требуя за это отгулов. Какие отгулы?! Я даже не всегда брала положенный учебный отпуск на сдачу сессии в институте. Однажды шеф отчитал меня за то, что я вечером пошла в театр: работать надо, а я по театрам шляюсь! Большая часть его докторской диссертации была сделана моими руками. Он защитился в 1974 году. Я окончила институт в 1970 году, а кандидатскую диссертацию защитила только в 1977-м, но об этом позже.
Лия, 1970 год
В отделе работали разные люди, что естественно: интересные и малоинтересные, симпатичные и не очень. Удивительным человеком была Александра Яковлевна Хесина. Бесконечно преданная работе, искренняя и в чём-то даже наивная. Будучи доктором наук, в отделе Л.М. Шабада она возглавляла группу физико-химических методов определения канцерогенных веществ. Чрезвычайно деятельная, она не чуралась никакой работы. Была исключительно доброжелательным человеком. Не помню, чтобы она кого-нибудь порицала. Готова была помочь и помогала сотрудникам, даже тем, кто, на мой взгляд, этого явно не заслуживал. Славным была человеком!
Справедливости ради надо сказать, что наряду с увлечёнными и трудолюбивыми сотрудниками в отделе были и откровенные бездельники. Разные: умные, хитрые, тупые. Среди них были принципиальные лодыри, у которых безделье было возведено в принцип. В советское время не так-то просто было уволить человека. Надо было этим озаботиться и заниматься – ловить на опозданиях, писать докладные и прочее. Лев Манусович был проницательным человеком. Каждого видел насквозь и бездельников вычислял очень быстро, но ему не хотелось тратить драгоценное время на разбирательства с ними. Он предпочитал его тратить на написание книг. А с бездельниками должны были разбираться старшие научные сотрудники – руководители групп, в которых те числились. Руководителям групп по разным причинам тоже не хотелось заниматься этим неблагодарным делом. Так и паслись бездельники на научной ниве до тех пор, пока не покидали её по собственному желанию. Обычно шли на более высокую зарплату в какое-нибудь другое более хлебное место.
Там, где много молодёжи, не может не быть романов. Они и были, довольно многочисленные. Некоторые очень серьёзные, с рождением внебрачных детей. Дела личные, и писать о них не хочу, но об одном человеке написать стоит, т. к. им двигали не искренние чувства, а голый расчёт, который коснулся и непосредственно меня. Был в отделе аспирант из провинции. Назову его Аспирантом. Высокий, худощавый блондин с пышной шевелюрой. Можно было бы назвать симпатичным, если бы не сомнительные моральные качества, которые не сразу стали очевидны для окружающих. Возвращаться в родной город после окончания аспирантуры ему явно не хотелось, и он подбивал клинья под девиц – потенциальных невест. От двух он уже получил отказ, когда приступил к осаде меня, решив, что со мной-то у него проблем точно не будет.
К этому времени по наводке подруги мне удалось вступить в жилищный кооператив, что в те времена было совсем не просто. Желающих полно, а кооперативов строилось не так много. Строилось в основном бесплатное жильё для очередников. Деньги на кооператив, каким-то чудом скопив, конечно же, дала мама. Кооператив предполагалось построить у чёрта на рогах: в конце микрорайона Чертаново, рядом с владениями совхоза «Красный маяк». Кооператив назывался «Романтика». Его председатель грузин – «романтик с большой дороги». Как потом стало известно, его основным занятием по жизни (надо думать, безбедной) было быть председателем строящихся кооперативов. Только-только закончив строительство одного кооператива, он уже был председателем другого, более дорогого. Вслед за ним из кооператива в кооператив кочевала многочисленная грузинская диаспора. Намётаный взгляд «романтика» определил, что с меня денег не слупишь. Он жёстко отрезал: «Уже всё – квартир нет!» Потом на всякий случай спросил, где я работаю. Услышав название учреждения, он на мгновение задумался. Наверное, прикинув, что все под Богом ходим и свой человек в таком учреждении может пригодиться, полистал для вида свои бумажки и сообщил, что одна однокомнатная квартира на первом этаже у него есть. Велел писать заявление. Я была счастлива до небес! Своим счастьем поделилась в общежитии, а соседка Софья – со всем отделом. Так Аспирант оказался в курсе моих жилищных перспектив.
В своих ухаживаниях Аспирант был чрезвычайно настойчив. Больше года окучивал! У меня на рабочем столе всю зиму не переводились свежие цветы, которые он ставил в моё отсутствие, приходя раньше. Позвал кататься на лыжах, а лыж у меня не было. Подарил лыжи с ботинками. Караулил меня после работы, института, провожал до дома. Когда летом приехала моя мама, достал билеты на проходивший в то время московский кинофестиваль. Повел нас на французскую комедию. Суетился вокруг мамы – и очень ей понравился: «Вот бы мне такого светленького зятя!» Я промолчала. Видела, что Аспирант поставил своей целью захомутать меня, и для него не имело значения то, что он мне не нравился. Я этого не только не скрывала, а открыто демонстрировала. Понять его истинные намерения помогли крепко засевшие во мне уроки Петра Михайловича Ершова, который в этюдах часто ставил нам задачу достичь своей цели, несмотря на сопротивление партнера. А тому ставилась задача любыми средствами не допустить этого. Ершов учил, что если для человека главное – достижение цели, то отношение партнёра как бы выносится за скобки. И Аспирант это наглядно иллюстрировал. Его абсолютно не трогало моё отношение к нему. Он его просто игнорировал. Думаю, в нём проснулся охотничий азарт: такая, казалось бы, лёгкая добыча ускользала от него. А между тем народ в отделе, наблюдая, как он в лепёшку разбивается, принимал его поведение за искреннюю увлечённость и дивился моей неуступчивости. Каково же было всеобщее изумление, когда Аспирант, поняв, что потерпел со мной полное фиаско, на следующий же день понёс цветы другой сотруднице!
Бытует убеждение, что талантливый человек талантлив во всём. Бывает такое. Я убеждена в другом: непорядочный человек непорядочен во всём. В быту, работе, отношениях с людьми – словом, во всём. Летом 1969 года проездом у меня была моя сестра Таня. Двадцатилетняя, хорошенькая, кокетливая, она, как я поняла, сразу понравилась Аспиранту. Он изъявил горячее желание показать ей Москву. Весь день показывал – и действительно показал. По ходу движения они зашли в универмаг, а там, как оказалось, «выбросили» импортные зимние сапоги. В те времена было большой удачей достать такие сапоги. За ними были огромные и плотные очереди, в которые просто так не втиснешься. Аспирант спросил Таню:
– Будешь брать?
– Буду!
Он влез без очереди и буквально вырвал сапоги, которые Тане оказались велики, а подошли мне. (Повезло мне по случаю!) Гуляли они, гуляли по Москве, устали, проголодались, зашли в кафе на Новом Арбате. Аспирант, не скупясь, заказал хороший обед, к концу которого сказал:
– Таня, я отойду на минутку, а ты закажи что-нибудь.
Ушёл. Подошла официантка, спросила, не нужно ли ещё чего-нибудь. Таня заказала минеральную воду. Официантка отошла. В дверях показался Аспирант и поманил Таню. Она подошла. Он взял её под руку, вывел из кафе и быстро-быстро повёл прочь.
– Ты быстрее идти можешь? – требовательно спросил он, таща её за руку.
– А мы что, убегаем? – не поняла Таня.
– Конечно, – не смущаясь, ответил Аспирант.
Эту историю сестра поведала мне спустя много-много лет. Видимо, свежими впечатлениями ей было стыдно со мной делиться, поскольку оказалась невольной соучастницей обмана.
Аспирантура подходила к окончанию. Аспирант пришёл ко Льву Манусовичу Шабаду с вопросом, возьмёт ли тот его в штат при наличии московской прописки. Шабад пообещал. И вскоре Аспирант женился на враче со станции скорой помощи, где он подрабатывал дежурствами. Стало понятно, что он одновременно разрабатывал несколько вариантов. Где выгорит. У него родился сын. Семья просуществовала недолго. Довольно скоро они разошлись.
Пока Аспирант был в аспирантуре, землю носом рыл, дневал и ночевал на работе, демонстрируя невероятный интерес к науке и неиссякаемый трудовой энтузиазм. Как только защитил кандидатскую диссертацию и стал постоянным сотрудником отдела, куда всё девалось! Его стало не видно и не слышно. Скрывался в библиотеке, непонятно чем там занимаясь. На работу плевал, а своему непосредственному шефу откровенно хамил. Вскоре перешёл в другую лабораторию, потом в клинику онкоцентра. После ухода из семьи ему дали комнату в двухкомнатной квартире из жилого фонда онкоцентра. Соседнюю комнату заняла пожилая женщина – лаборант, тоже сотрудница онкоцентра. Она жаловалась, что Аспирант с ней чуть ли не дрался, отвоёвывая квартирное пространство. В клинике он тоже не удержался. Ушёл или его ушли, не знаю. От него потребовали, чтобы освободил жилплощадь, считавшуюся служебной. Аспирант судился и отсудил у онкоцентра эту жилплощадь, в которой проживал с молодой девицей. Вспомнив о нём, я решила поискать его в Интернете и нашла. Работал онкологом в онкологическом диспансере. Отзывы пациентов о нем отрицательные. Обвиняли в грубости и некомпетентности. Опять же вспомнился Пётр Михайлович Ершов (ещё раз низкий ему поклон!), считавший, что наиболее точно отражает сущность человека отношение к делу, которому он служит. Плохо – значит, и во всём остальном ничего хорошего от него не жди. Мои жизненные наблюдения в основном подтвердили правоту этого суждения.
История с Аспирантом, которому расчётливость не принесла особых успехов, – лирическое отступление от главной темы, а именно – научной работы. Моё ощущение, что в 60–80-е годы прошлого столетия она действительно кипела в онкоцентре. Первоначально его клинический и экспериментальный корпуса располагались на одной стороне Каширского шоссе и были соединены закрытым переходом, а экспериментальный корпус был соединён переходами с актовым залом. По понедельникам в нём проходила большая пятиминутка, на которую приходили клиницисты и экспериментаторы. На ней отчитывались дежурные врачи, разбирались сложные случаи, обсуждались общие вопросы онкоцентра. Обычно её вел Николай Николаевич Блохин. Было ощущение общности всего коллектива – экспериментаторов и клиницистов. Заседания Учёного совета, защиты диссертаций часто проходили в актовом зале.
Надо сказать, что в описываемое время Учёный совет в основном состоял из авторитетных учёных, чьими трудами был заложен фундамент отечественной онкологии. На заседания Учёного совета стекалось много народу, т. к. бывало, на них возникали не просто научные дискуссии, а настоящие баталии. Правда, иногда научные разногласия приобретали далеко не благостный характер. Конечно, лучше помнятся скандальные заседания. Возмутителем спокойствия на некоторых заседаниях Учёного совета был Меклер Лазарь Борисович, которого в 1967 году Н.Н. Блохин пригласил возглавить группу по изучению иммунохимии опухолей. Вообще, Николай Николаевич старался привлечь в онкоцентр неординарных исследователей, ярких личностей. Так, в 1977 году он пригласил на работу в онкоцентр известного иммунолога Гарри Израилевича Абелева вместе с сотрудниками, когда у того возник конфликт с руководством института вирусологии им. Н.Ф. Гамалея, где он тогда работал. Несомненно, и Меклер был личностью незаурядной, постоянно генерировал новые научные идеи, много публиковался, в том числе в зарубежных научных журналах. В горячих спорах на Учёном совете с маститыми оппонентами, отстаивая свои позиции, он не выбирал выражений. В работе не знал ни сна, ни отдыха, годами не брал отпуск и возмущался тем, что сотрудники не горели таким же производственным фанатизмом. Для сотрудников же работа с ним оказалась сущим бедствием!
Он, например, выдвигал какую-нибудь интересную, явно плодотворную идею, реализовать которую предстояло в виде кандидатской диссертации его сотруднику. Утверждалась тема диссертации, получали животных, реактивы, начиналась активная работа. Вдруг по истечении какого-то срока (несколько месяцев, полугода или года) у Меклера появлялась новая идея – по его мнению, лучше прежней. Он требовал изменения схемы опыта или его отмены, а тот уже идёт полным ходом! Вся работа насмарку, и диссертант оказывался у разбитого корыта. Летели сроки выполнения диссертации, что, естественно, Научной частью онкоцентра тоже не приветствовалось. И такое случалось не единожды!
В конце концов, в 1973 году сотрудники взбунтовались. На созванном по этому поводу Учёном совете, где они поносили своего руководителя, Меклеру дали ясно понять, что такую ситуацию дальше терпеть невозможно. Он уволился. Из сообщений прессы известно, что он стал надомником, вместе с женой дома разрабатывая теорию стереохимического генетического кода и существуя на военную пенсию. Мой муж, у которого с Меклером была одна общая экспериментальная работа, опубликованная в авторитетном зарубежном научном журнале, поражался его эрудиции, умению привлекать знания из разных областей и неистощимой энергии, нацеленной на поиск новых идей. К сожалению, всё это входило в противоречие с его характером и реальной жизнью.
Непримиримыми оппонентами были два видных вирусолога – Г.Я. Свет-Молдавский и Н.П. Мазуренко, которые внесли большой вклад в отечественную экспериментальную онкологию. В смысл их разногласий я не хочу вдаваться, но помню жаркие споры на Учёных советах. Однажды полем битвы стала защита кандидатской диссертации аспиранта Г.Я. Свет-Молдавского. Актовый зал был битком набит народом, прямо-таки аншлаг, как на концерте эстрадной звезды. Все знали о противостоянии этих двух вирусологов и предполагали, что предстоит интересное зрелище. Так оно и случилось. Защита была бурной, соискатель отчаянно защищался, но его всё равно завалили. Позднее он защитился в другом институте.
К концу 1970-х годов онкоцентр сильно разросся территориально. По другую сторону Каширского шоссе вырос большой комплекс клинических подразделений, способный принимать на лечение одновременно тысячу больных. В советское время сдача в эксплуатацию таких объектов – отдельная история. Телевидение показало, как Гришин, первый секретарь горкома партии г. Москвы, вручал Н.Н. Блохину в фойе главного здания большой символический ключ от нового центра. Правда, не показали, что в фойе пола не было, митингующие стояли на бугристой земле. После этого ещё год устраняли недоделки, а сотрудникам приходилось круглосуточно дежурить у дорогостоящих приборов и в палатах, чтобы ушлые строители по винтику не разобрали оборудование и не унесли оснащение больничных палат. За ночь дежурства полагался отгул, что сотрудникам было во благо. К отпуску у нас накопилось немало отгулов. История повторилась в 1983 году при введении в строй нового экспериментального корпуса для института канцерогенеза, входящего в состав онкоцентра. Его директор, Юрий Николаевич Соловьев, обращаясь к коллективу, сказал:
– В здании много недоделок, оно не оснащено оборудованием, но если мы не переедем сейчас, «доблестные» строители разберут его по кирпичикам!
Здание, конечно, разобрать было трудно, а снять, например, краны для воды в импортных вытяжных шкафах – запросто. Это были специальные краны, не подходившие ни к каким другим раковинам. Строители свинчивали их, а потом обменивали у нас же на спирт. А куда денешься? Как без воды работать в вытяжном шкафу? Могли украсть розетки, выключатели и даже унитазы из туалетов! А прораб нас, научных сотрудников, ругал за то, что мы не усмотрели.
В конце концов всё наладилось и заработало. Конечно, территориальная разбросанность онкоцентра со временем не могла ни привести к некоторой разобщённости экспериментаторов и клиницистов. Постепенно пятиминутки по понедельникам и объединенные Учёные советы онкоцентра переместились в конференц-зал главного здания клиники. Сейчас идут совместные работы экспериментальных и клинических подразделений, но в целом коллектив такой большой (больше двух тысяч человек), что сотрудники плохо знают друг друга. Многое изменилось в стране, что не могло не сказаться и на работе онкоцентра, в том числе и на производственных отношениях. Например, раньше, ведя научную работу, мы вместе с клиницистами онкоцентра могли одновременно безвозмездно (!) провести частичное обследование работников канцерогеноопасного производства. Теперь это в принципе невозможно. Существенно уменьшилось число научных сотрудников, зато административно-хозяйственный персонал размножается подобно тараканам, тем самым отражая процессы, идущие во всей стране.