Я еду домой с репетиции со своей первой группой в 1998-м. Уже почти лето, и солнце светит на мою черную одежду и такие же черные волосы. Черный бархат облегает мои руки, бедра и спину, и я бегаю трусцой по полям, жилым районам, кладбищам, мимо церквей и молитвенных домов с крестами на крышах и окнами, бросающими на меня взгляды. Когда ветер продувает мою одежду, я чувствую, что христианские постройки как будто кричат на меня. Они знают, что я дьявольское дитя. Я – одинокое черное пятно на бумаге, которому даже не позволяют стать рыцарем и сражаться против солдат Иисуса. С уверенностью, оставшейся после репетиции группы, я проклинаю их всех.
С вершины небольшого холма, из-за березок и тонкого белого креста, порывы ветра доносят голоса. Когда ветер меняет направление, я их почти не слышу, но потом слово или фраза снова ударяют мне в лицо. Это гимн с множеством стихов. Каждая фраза звучит протяжно, что типично для гимнов, и голоса пожилых женщин сливаются друг с другом в вибрациях долгих звуков. Каждый отдельный голос тоже вибрирует, подрагивает, как шляпы, скатерти и белый крест во время богослужения на открытом воздухе. Глубоко внутри в гортанях старушек голосовые связки трутся друг о друга, тело соприкасается с телом, а дерево – с деревом. Устаревшие гимны, устаревшие слова, устаревшие тела, объединение ископаемых.
Время от времени я сердито фыркаю, слыша вибрато. От девушек-христианок я узнала, что вибрировать голосом – это что-то христианское, должно быть, так и есть, раз они так часто это делают. В церковных гимнах они перекатывают свое вибрато между богом и миром, нормами и правилами. Самая красивая трель, если она спета самым правильным и тривиальным образом, ближе всего к богу.
Когда я пою в своей группе, нет никаких вибрато, никакой душевности, глубины или смягчающих обстоятельств. Нет и гроула, немых HHHHHHH, я не вижу необходимости идти и этим путем. В глубине души я уже устала от условностей в метале. В моем кругу общения все слишком поздно пришли в блэк-метал, все самое интересное уже произошло пять лет назад, и все играют дум-метал, более медленный и с более романтическим взглядом на жизнь. Группы этого жанра окутывают все красивой завесой словарного английского. Никто из нас не понимает всех слов, но на бумаге тексты выглядят сложными и красивыми. Мне следует купить викторианские платья и корсеты, реквизит времен даже более консервативных, чем дресс-код в молитвенных домах. Никто не задает вопросов. Никто не пытается действительно воплотить что-то в жизнь. И я тоже, кроме одиночества в ведьмовском жилище, где я лежу под пуховым одеялом с клитором в горле и проклинаю Февик и Рикене, и Сонге, и особенно Саронс Дал[44]. Если действительно можно с помощью пения и писательства пересечь границы между реальным миром и другим местом, то нет смысла упаковывать все в условности и корсеты. Почему нельзя задавать вопросы, сомневаться, уходить в хаос, кричать, кашлять и выть? Нужно отпустить все, что мы знали раньше. Нужно сказать что-то новое.
Я стою и слушаю хор молитвенного собрания на вершине холма, снимая куртку и свитер. Я узнала, что песня – это таинство, она воплощает священные слова и священные смыслы в действительность через тело. То же самое происходит на репетиции группы и в ругательствах: я беру слова, которые написала я сама или другие люди, часто об отрицании бога, печали и безнадежности, и делаю их реальными. Это побуждает меня сочинить красивую мелодию на слова «я ненавижу бога», но я не смею петь об этом перед парнями из группы, это звучит слишком примитивно, слишком экстатично. Лучше пусть они сами ищут тексты глубоко в своих словарях.
Старухи на вершине холма одалживают свое хрупкое существование у слов, которые они считают священными. Чистота слов и вещественные воплощения голосов соединяются. Это глубоко христианский, почти католический момент, когда вера становится реальностью посредством особого сложного, глубоко сексуального религиозного слияния. Но лишь слова, а не тело и кровь Христовы воплощаются, проходя через горло, голосовые связки и полость рта. Это вера, рассказ, который обретает реальность. Деревья, ветер и весь пейзаж изгибаются вокруг них. Под ними, на кладбище, где мы фотографируемся всей группой позже в том же году и я притворяюсь висящей на кресте, находится подземелье, километр за километром заполненное кровью.
Может быть, искусство и магия – синонимы с тех пор, как кто-то обнаружил, что звук может стать словом или что можно нарисовать какой-то объект. Когда возникли знаки или слова, появилась возможность описать окружающий мир, до сих пор не имевший обозначения. И после этого открытия недолго оставалось до осознания, что можно так же, на том же языке описать то, чего