Девочки против бога полностью

Когда эти чары используются для создания богов и мифологии, вымышленные события описываются так сложно и самодостаточно, что на практике действительно выглядят настоящими, а может быть, даже осознают свое собственное существование. Может, об этом и мечтают певчие в хоре старого молитвенного дома – делать бога реальным посредством пения, посредством своих настоящих тел, хотя, конечно, они сами сказали бы, что бог и так реален (и когда они это говорят, он воплощается для них в словах).

Ведьмы и магия в древних писаниях превратились в философскую проблему, которая конкурировала с существованием бога как на протяжении истории, так и в настоящее время. Форма самовыражения ведьмы – колдовство, но она использует тело и слова, в точности как священники и представители власти, чтобы вдохнуть в колдовство жизнь. Угроза становится реальной, потому что эти процессы похожи, и, возможно, магия на самом деле – более точное слово для описания бога, веры, слов и существования божественного начала. Может быть, страх перед этой угрозой заставляет весь класс в старшей школе креститься, когда я говорю «черт» во время общей фотосессии, и, может быть, именно из-за этой угрозы в «Молоте ведьм»[45] содержится так много страниц с рассуждениями о свойствах ведьмы. Страница за страницей повествуют о словарном запасе ведьм, их телах и ритуалах, ведьму систематически лишают человеческих и женских качеств: ее гениталии – это сухие пустыни, не способные к воспроизводству, ее голос – это разорванная связь между словами и телом. Ее тело может облачаться в соблазнительные образы животных или людей, а голос – лживая сладкая приправа, побуждающая нас пить из чаши с ядом. Когда небеса открываются и святое присутствие бога реализуется через песни и таинства истинно верующих, магические ритуалы ведьм открывают параллельную, запретную, подземную реальность, которая не должна существовать.

Язык трансцендентен как в магии, так и в религии. Но магия – лучшее слово в моем мире, когда я говорю «черт» в 1998 году. Слово похоже на микроскопический портал, связывающий два мира, через который я соединяю себя и весь класс, когда повышаю голос. Когда меня ругают и стыдят, Сёрланн вновь присваивает себе язык, неконтролируемый портал.

Но в тот момент, когда я говорю «черт», это не просто слово, это еще и голос, которого боится южное благочестие. Голос, который невозможно контролировать, нельзя даже заткнуть уши. Хотя слово заманивает дьявола в материальный мир, но зовет и соблазняет его именно голос, он материализует и воспроизводит. Голос действует, формирует, исполняет и выражает. Это голос делает язык специфичным, то есть уже не одно слово, а момент его произнесения. В форме музыки колдовство Сёрланна действует сильнее, чем бог и Иисус, вместе взятые.

Да, я была слишком молода, чтобы заниматься блэк-металом, и Венке и Терезе тоже не нашлось в нем места. Наверное, и ты не была его частью. Но теперь мы группа, а группа должна давать концерты. Концерт уже начался, мы в пути, мы выбегаем из квартиры и бежим вниз по улицам, через парки и площади. Публика не знает, что мы будем выступать, но вы услышите это, если вы заткнете уши и прислушаетесь к шуму своего мозга. Он еще не очень четкий, но похоже, что у него есть эхо. Внутри медленно возникает обратная связь, «Крик» наоборот, трупный грим у тебя в ушах.

Мы скользим по городу с длинными гудками трамвая, со скрипом плывем вперед, как медленные корабли викингов, мы исчезаем в скользкой глотке Осло. Никто не может увидеть нас, мы измазали руки и лицо беленой, розмарином и вареными сливами, и теперь мы – одно целое с тенями, духами и сетью 4G.

Трамвай в сумерках ползет к центру города. Пустые места в вагоне и небольшие участки между ними начинают темнеть, и дневной свет как будто исчезает с этих участков быстрее, чем в других местах, как будто уличные фонари не действуют на них. Это мы. Другие, обычные люди не замечают нас, они просто знают, что места, на которых мы сидим и стоим, заняты. Только мы начинаем видеть друг друга, тени друг друга.

Две тени узнают друг друга и дают пять. Случайные прохожие слышат звук, не видя руки, и пугаются.

Когда мы выходим из трамвая, в нос нам ударяет мусорная вонь, ноги словно ступают по зеркально гладкому идеологическому льду, а под лужайкой за воротами небольшого многоквартирного дома, куда мы собираемся, шипят корни. Мы их слышим, и слышим слабый грохот из помещения внутри клуба, черный звук. Окна закрыты и закрашены, а музыка играет из глубины здания, но из каждой небольшой трещины исходят частоты, бесконтурная, давящая масса, как тесто, которое поднимается внутри.