Девочки против бога полностью

Ты когда-нибудь задумывалась о том, насколько похожи слова HAT и HÅP (НЕНАВИСТЬ и НАДЕЖДА)? Три буквы, h произносится вслух, одна длинная, темная гласная между двумя согласными. Может быть, обоим словам нужны согласные, чтобы не выпускать наружу энергию, бунт, перемены, вечность. Ты не задумывалась о том, как приятно говорить о своей ненависти вслух? Глубокий звук a, самая открытая гласная, полностью расслабленная челюсть, звук, который врач просит произнести при осмотре горла, последние звуки умирающих и мертвых. Звук а приходит из подземелья, из преисподней.

Южане говорят hadår или hadaer, в зависимости от того, насколько далеко уехать на юго-запад. В этом даже больше магии, чем в слове hat, эти слова мягче, соленее, они более защищенные, словно упакованные, и они ближе к царству мертвых, к слову Hades – Аид. Более мягкий язык простирается дальше в глубины, в море, в подземелье, в волшебные измерения.

В черновике сценария, который, видимо, никогда не будет дописан, девочка встречает предметы с других картин. Вместе, после вечности, проведенной на застывших масляных полотнах в одиночестве и объективации, они планируют акты арт-терроризма. Пока я заставляю себя продумать нормальный повествовательный процесс, шок девочки от жестокостей и технологических инноваций современности, кадры, в которых она ищет Мунка, обычные и настоящие сцены, работа стоит на месте. Я сижу перед экраном ноутбука с пустым текстовым документом и думаю, какие связи могут возникнуть между сломанными предметами, какие группы могут образоваться. Иногда я печатаю одинокую Å, чтобы было на что посмотреть, с кем поговорить.

У моего писательского блока может быть несколько причин. Злость девушки на Мунка, разумеется, отражает мою ненависть к богу и миру. «Созревание» – это я, сломанный предмет-объект. Если я больше раскрою эту историю, то она перестанет быть другим, волшебным местом и станет повторением, пошкольному прилежным воспроизведением существующего нарратива, перенесенного в Норвегию, и с главной героиней-женщиной, как будто я снова скопировала образец хорошего искусства. Черновик сценария – это всего лишь мысль, пока он не прикреплен ни к какому образцу, но пусть он лучше будет тлеющим пламенем, сокращенным до одного предложения: Ненависть девочек сквозь века. THE END.

В квартире Венке, называемой пещерой ведьм, лежит на диване сама Венке и рисует эротические комиксы. Я сижу у камина и печатаю Å или Ненависть девочек сквозь века, THE END. Тереза снимает таймлапс[48] с закваской, поднимающейся на кухонном столе. Между нами завязался новый долгий разговор, он продолжается уже несколько дней и возобновляется каждый раз, как мы встречаемся в коридоре. Мы обсуждаем, что считать прогрессивным, что может подорвать устои и почему нас вообще это волнует. В чем смысл атаковать что-либо в норвежском обществе? Есть ли способ выражения бунта в искусстве в наше время? Прошло 50 лет с возникновения искусства перформанса и почти 30 лет с начала эпохи блэк-метала, панка в стиле riot grrrl[49] и «Gender Trouble»[50].

– Если в наше время можно чем-то устои подорвать, – спрашивает Венке, – то что это?

– Как бы люди сегодня отреагировали на появление перформансов, фильмов ужасов, субкультур? – спрашивает Тереза.

– Может быть, проигнорировали бы все это или быстро забыли бы, как было с блэк-металом до нашумевших преступлений, – говорю я.

– Но ведь даже после убийств и пожаров его фактически не замечали? – отвечает Тереза.

– В зависимости от того, что понимать под блэк-металом, – вступает в разговор Венке.

– И что понимать под словом «замечать», – говорю я.

Природу подрывной деятельности не стоит воспринимать буквально, она прячется в тенях, придает текстуру тому, что выглядело идеально чистым и блестящим, помечает стены общественных учреждений необъяснимыми не-знаками, которые отказываются материализоваться в языке. Подрыв устоев виден и одновременно не виден, он хочет, чтобы его не замечали, игнорировали. И его так легко потушить, оставить, забыть, упустить из виду. Иногда он становится частью нормы, переводится, превращается в язык, который мы все понимаем, и по той или иной причине это всегда означает, что бунт превратился в товар.