В 1991 году на первый взгляд можно было не заметить блэк-метал и его подрывное содержание. Норвегия была слишком светской, чтобы позволить перевернутым крестам и гитарным риффам без классического приглушения струн себя шокировать. Как будто все это не существовало, пока не начались убийства и поджоги церквей, обычные преступления, совершаемые опасными молодыми мужчинами. Это был понятный язык. Позже блэк-метал стал коммерческим. Он был отчищен, адаптирован к рынку и приведен в товарный вид. Тогда же, когда Варга Викернеса отправили в тюрьму, началась общественная реабилитация всего музыкального стиля. Музыка лишилась своего грязного, жирного звучания, похожего на жужжание насекомых, и приблизилась к более актуальному, здоровому и сильному образу рока. Человек из сточной канавы превратился в сверхчеловека, как обычно. Язык, который все понимают. Сумасшедшие, неряшливые, откопированные на ксероксах фанатские журналы превратились в большие и красивые книжки с картинками.
Настоящий подрыв устоев все еще не произошел, h все еще немые. Чего нам не хватает, если мы и в искусстве, и в жизни только повторяем и повторяем, исправляем и исправляем разные версии старых иерархий и ритуалов? Что мы упускаем из виду? Ты это слышишь? О чем мы до сих пор не говорим?
Тереза наклоняет голову, опуская ухо на кухонный стол, чтобы снять закваску, вытекающую за край формы для хлеба. Выглядит так, словно она прислушивается к чему-то внутри деревянной столешницы. Венке вытягивается на диване, свесив руку до пола. Если бы я ее сейчас сфотографировала, она была бы похожа на Варга Викернеса с его длинными волосами и изящной позой. Эта картина слишком романтичная, ностальгическая, адаптированная к рынку. Закрасим ее в черный цвет. Смерть искусства.
Это то, что мне нужно написать. Смерть искусства. Это черный экран. Мы должны начать с него, сценарий должен начаться там. Разговор о потенциале искусства приобретает больше смысла, если оно уже мертво. Тотальный мизантропический черный.
Смерть искусства дает нам возможность увидеть значение возрождения, к которому мы стремимся, красочные надписи, которые медленно печатаются на черных экранах в такт с поднимающимся ферментированным тестом. Группа ищет возрождения. Может быть, именно поэтому я могу сочинить только те сцены, где кто-то умирает или исчезает. Может быть, дело не только в боге, и, возможно, смысл ненависти – не только сжигать что-то, но и открывать в себе пламя, светящее во тьме, спичку, способную поджечь или создать что-то новое.
Этот разговор – репетиция нашей группы, наши рыцарские бои. Но этим вечером он будет более подробным. Мы смотрим друг на друга, Тереза, лежащая ухом на столе, Венке вверх ногами на диване, я перед экраном ноутбука, и без единого слова на пергаменте из закваски возникает пакт, написанный черными мизантропическими чернилами. Я, мы все начинаем видеть контуры будущего, в котором мы сможем выкопать призраков, найти новые и радикальные определения искусства, отношений, участия, создания. Может быть, нам нужно убить все наши определения того, что такое искусство. Ведь разве искусство не стало самим собой, заимствуя эстетику ритуалов, магии, народного восстания? Они и есть толстая кисть, плохое искусство.
Мы знаем, что симбиотические отношения, которые мы создаем, находятся в центре. Мы знаем, что люди ищут именно этого –
Мы хотим учиться и действовать, мы будем субъектами и наблюдателями. Наша цель – сблизиться, собраться вместе, как штрихи на картине, как ингредиенты, из которых варится зелье. Можно ли так сблизиться с кем-то? Разве не так я увидела тебя во время концерта? Могла ли я тебя увидеть? Что значит «сблизиться»?
Может быть, писательство тоже может быть местом общих творческих ритуалов, а не одиноким голосом, заточенным в белый текстовый документ. Я действительно одинока, когда я пишу? Это ведь просто версия реальности, воспроизводящая субъект по образу и подобию бога. Она предписывает, что я должна быть одна, брать на себя роль одинокого гения. Может быть, можно найти другую версию, в которой писательство – не позиция, а поиск? Я ищу сообщество, я ищу место, где бога нет. Пишет уже не бог, а все девушки, которые сидят посреди картин и ненавидят. Я ищу нас.