…И посмотрите на него же сейчас, на следующей. Мы снова на одном из моих документальных снимков. Невозможно увидеть, где он был сделан. Февик, Остре Моланд, Неденес, Гроос? Настоящего места здесь больше нет, как и Ноктурно Культо отсутствует в кадре на первом снимке. Осталось только нереальное место.
Мы в глазке камеры. Этот графический пейзаж никогда не крестили. Здесь нет ни времени, ни истории, ни Средневековья, ни Реформации. Никакого харизматического движения. Это просто цифровые точки, вирусы и кружащиеся кроны деревьев. Единственное изменение, которое можно сюда внести, – это то, что я сделала сама, конвертируя изображения из MP4 в MP3, MOV, AVI, PNG, PDF, JPEG.
Это место ничего не знает о боге. Это скриншоты, серия замороженных моментов, сжатых из природного формата в JPEG. Оно не знает Священного Писания. Оно не знает, как произносить церковные молитвы. Ни один христианин не видит, как деревья падают в этом цифровом лесу, и ни один бог тоже. Это ничья земля, не принадлежащая ни человеку, ни богу. Это низкопробные кадры плохого качества, спрятанные глубоко в подлеске космического Интернета. Даже если на картинке было христианское содержание или рядом стоял молитвенный дом, в оцифровке их больше не видно. Это место свободно, кощунственно, и ему все равно. Это бонусный материал к Сёрланну.
Я хочу оказаться в таком месте в 1998-м, когда в свободные минуты подслушиваю молитвы на религиозных собраниях о себе и других заблудших душах, когда лежу в ведьминском жилище и стараюсь не слушать тексты метал-дисков, которые у кого-то одолжила, или когда интересуюсь, о чем, черт возьми, думали металлисты, когда начали сжигать красивые деревянные церкви вместо того, чтобы взяться за места собраний Свободной церкви и «Вифании», «Салема» и «Филадельфии», которые словно приклеены к городским улицам там и тут, с маленькими окнами и потрескавшимися полами, они словно шпионят за нами, пока мы проезжаем, и запечатывают души и уста южан. Я так устала быть душой, которую можно преобразовать, исправить или исцелить, той, что опасна и не должна заражать других. Освободите меня от спасения, я измучена, я хочу туда, где мне нечего ненавидеть, в место, которым нельзя манипулировать, которое не излечишь и не изменишь. Я хочу быть вещью, серией вещей, вещей без какого-либо религиозного потенциала. Я хочу быть недосягаемой для бога.
В школе мне никогда не позволяют побыть такой. Я думаю, это потому, что я слишком люблю ненавидеть, слишком люблю переходить границы. Но сейчас, через двадцать лет после окончания старшей школы, когда я показываю экран Венке и Терезе, и мы смотрим бонусные материалы вместе, мы спускаемся в подлесок, а камеру направляем поверх деревьев или выбираем черные и белые деревья вместо настоящих, зеленых. Смотрим дальше. Мы не останавливаем движение, позволяем ему продолжаться, как вечной прокрутке ленты из трепещущих черных ветвей. Мы выбираем пиксели.
Прислушайся к вентилятору компьютера, шипящему в формате MP3. Он шепчет языческий гимн.
Начнем с длинной сцены в середине фильма. Группа девочек, может быть школьный класс, отправляется в поход. Мы впервые за весь фильм вместе с ними на природе. Сначала мы сосредоточены в основном на них, на том, как они гуляют по лесному ландшафту, некоторые из них привыкли к природе, другие более неуклюжие и забавные. У каждой с собой походное снаряжение, рюкзак, свернутая подушка, бутылка с водой и термос. Они говорят о других поездках, о вещах, которые привезли с собой, и о животных, которых видели. На них практичная одежда, многие в горных ботинках, и мы видим, как они ступают по траве и по камням, проходят сквозь кусты и преодолевают препятствия. Лес постепенно берет на себя главную роль в фильме по мере того, как девушки продвигаются дальше и дальше, и вот уже они появляются изредка между крупными планами природы. Мы понимаем, что их играют каждый раз новые актрисы, и они все время кажутся нам незнакомками, хотя и обращаются друг к другу теми же пятью-шестью именами. Лес все манит к себе и делает все частью себя.
Это не просто лес, а все виды лесов, в нем чередуются невысокие растения типа вереска, пробивающие себе дорогу вдоль горных склонов, высокие ситкинские ели из дождевых лесов Северной Америки и восточно-норвежский болотистый ландшафт с туманом и высокой травой. Лес формируется вокруг девочек. Пейзажи приходят к ним, меняют их сознание и форму. Они – не просто что-то мертвое, мимо которого проходит что-то живое. Лес и человек сопоставляются, девушки проходят через переменчивые пейзажи, но они сами тоже являются частью трансформации.
У девушек всегда одна и та же одежда, хотя люди внутри нее меняются. Здесь нет неподвижных лиц, только фигурки, сменные рамки для содержания леса.